Царь. Книга 2 - Этзель Аттилах

Семён больше не скакал. Он полз. Вода булькала вокруг ног лошади. Временами конь проваливался в невидимые полыньи, погружаясь в ледяную жижу по самые ноздри. Приходилось спешиваться, бить животное кулаками, тянуть за поводья, чтобы вытащить его из трясины на твёрдое дно.

На одном из глухих ямских станов, больше похожем на лесную землянку, Семён сменил коня и потребовал дать ему «вожа» — местного следопыта.

— Без вожа там тошно сгинешь в топях, — мрачно подтвердил ямщик, выводя маленького, лохматого, пузатого лесного конька, который совершенно не походил на грациозных московских рысаков, но обладал широкими копытами, не вязнущими в болоте.

Вожем назначили немого, заросшего волосами по самые глаза мужика в одежде из звериных шкур. Немой не взял лошади. Он схватил длинную жердь и пошёл впереди, прямо по воде, прощупывая дно. Семён ехал за ним шаг в шаг.

Они шли так три дня.

Это было время, стершее границы реальности. Семён начал галлюцинировать. Ему казалось, что чёрные стволы деревьев тянут к нему узловатые руки. Что сквозь шум воды он слышит голос покойного князя Василия, зовущий его по имени. Что прямо перед конём танцуют бесы в золотых парчовых кафтанах, похожие на московских бояр. Но каждый раз, когда он закрывал глаза и начинал падать из седла, немой проводник с силой бил его жердью по сапогу, возвращая в реальность.

Одежда Семёна превратилась в ледяной, стоящий колом панцирь. Кожа под ним прела, гнила и кровоточила. Сапоги набухли от воды так, что снять их было уже невозможно — они стали частью гниющих ног. Он грыз сухари, размоченные в дорожной воде, не чувствуя вкуса.

Его двигал только долг. Дорога стала его крестом, Семён знал: если он умрёт, не доставив волю государя, его душа не найдёт покоя.

Миновав Карачев — последнее крупное поселение перед целью — Семён сменил коня в шестой раз. Местный воевода, увидев, в каком состоянии прибыл гонец, предлагал ему лечь поспать хоть пару часов, но Семён лишь мотнул головой, из которой сыпалась засохшая грязь.

— Коня! — просипел он губами, напоминающими рваные раны.

Оставался последний рывок. Около пятидесяти вёрст через самые глухие, разбойничьи урочища.

Лошадь под ним храпела. Семён бил её плетью, рукоятью ножа, кричал что-то бессвязное, срывая остатки голоса. Лес начал светлеть. Вековые ели расступились, и ветер принёс запах дыма и людского жилья.

Выехав на высокий, изрезанный глубокими оврагами берег, Семён увидел её. Мощная, ощетинившаяся бревенчатыми стенами и сторожевыми вышками крепость, нависшая над крутым изгибом широкой реки Десны. Великий южный форпост Руси.

Семён ударил коня пятками в окровавленные бока. Животное, чувствуя близость жилья, из последних сил перешло на галоп.

Когда Семён, похожий на кусок движущейся глины, въехал через проездные ворота, город жил своей обычной, весенней, тревожной жизнью. Ремесленники чинили инвентарь к посевной, бабы таскали воду, купцы лениво переругивались. Никаких волнений не было — вести из столицы просто не могли опередить Семёна.

Но появление такого всадника — чёрного от грязи, шатающегося в седле хрипящего коня, с медной бляхой на груди — мгновенно привлекло внимание. Застоявшийся за зиму люд чуял важную новость за версту.

За Семёном, медленно ехавшим к Покровскому собору и приказной избе, начал собираться хвост. Сначала десяток зевак, потом сотня. Из переулков, из лавок и переулков высыпал народ. К моменту, когда конь остановился у паперти собора, за спиной гонца гудела толпа в добрую тысячу человек, с каждой секундой лишь увеличивающаяся.

Конь Семёна передними ногами подогнулся. Животное с тяжелым стуком рухнуло на колени, а затем завалилось на бок.

Семён с трудом выпростал ногу из стремени. Шатаясь, сутулясь, как дряхлый старик, он сделал несколько шагов к крыльцу, на котором появились удивлённые местные церковники, а с соседнего двора уже спешили стражники наместника. Толпа замерла, глядя на этого посланника.

Дрожащими, негнущимися от холода пальцами Семён распустил завязки епанчи. Разорвал ворот и вытащил на свет безупречно чистый костяной тубус.

Он с хрустом сорвал красную шёлковую печать. Вынул плотный, скрученный пергамент.

Силы покидали его. Он протянул свиток подошедшему местному протопопу.

— Указы… Великого государя… Ивана Васильевича… Дума боярская… митрополит… крест целовали. Читай… вслух… всем! — прохрипел Семён, и на губах его выступила розовая пена. Каждое слово рвало глотку. Но он всё же нашёл в себе силы и повернувшись к толпе, продолжил, — А вы ведайте — государь зарок положил! Крови христианской не лить, покуда он молитву свою не окончит!

Сунув пергамент в задрожавшие руки священника, Семён обернулся к толпе. Он видел удивленные, настороженные лица мужиков, баб, холопов и ремесленников. Ради них он прошёл этот ад.

Его миссия была окончена. Воля его повелителя достигла рубежей Руси. Гонец тяжело опустился на деревянные ступени паперти, прислонился спиной к холодному камню собора и закрыл глаза. Вокруг него сейчас разгорится пожар народной свободы, но он его уже не услышит. Он спал.

Глава 9

Если взглянуть на Дебрянск с высоты птичьего полёта в эти зябкие дни середины апреля лета 7046-го, взору предстала бы картина суровая, написанная всего тремя красками, подавляющими всё сущее. Сверху доминировали три цвета: свинцовый цвет беспокойной, тяжёлой воды, угольно-чёрный цвет размокшей, вывернутой наизнанку земли и тёмно-коричневый, почти бурый массив бесконечного, ещё безлиственного леса.

Весна вступала в свои права жестоко. Десна, напитавшись талыми снегами, вскрылась и с рёвом вышла из берегов, затопив широкую пойму на многие вёрсты вокруг. Там, где её русло сливалось с водами Болвы и Снежети, образовалось исполинское мутное озеро. По его свинцовой, вспененной глади, сталкиваясь и кружась в водоворотах, плыли вырванные с корнем столетние стволы и грязно-белые остатки изломанных льдин. Эта колоссальная водная преграда делала город с восточной стороны абсолютно неприступным для любого войска.

Саму Покровскую гору, венец которой и занимала дебрянская крепость, безжалостно разрезали гигантские, почти отвесные овраги — Верхний и Нижний Судки. С высоты они походили на чудовищные, рваные шрамы, оставленные на теле земли когтями невиданного зверя. По их илистому дну сейчас ревели бурные потоки талой воды, с жадностью вымывая рыжую глину и сбрасывая её в мутные воды Десны.

А к западу и северу от города, простираясь до самого края горизонта, лежали те самые «дебри» — бескрайние, густые, непролазные леса, давшие когда-то городу его звучное имя. А может это город дал термин для обозначения непроходимых лесов, кто сейчас разберёт?