Bleach: Император душ. Том 1 - Всеволод

Вот им и нужно было объяснить, что кормушка закрылась.

Оружие мне для этого разговора не требовалось. После Пустого пытаться дополнительно впечатлить этих красавцев железкой было всё равно что подпирать гору палкой: можно, конечно, но смысла немного.

Они и так смотрели: кто-то прямо, кто-то исподлобья, кто-то с той особенной наглостью, которую люди часто путают со смелостью, пока им не объяснят разницу. У многих на поясах висели ножи, короткие мечи, заточки, железные полосы с обмотанной рукоятью и прочие предметы, которыми местная мысль заменяла закон, совесть и умение разговаривать без угроз.

Я дал им наглядеться, потом начал говорить.

Без красивых лозунгов, без долгого вступления и без попытки изобразить великого освободителя. Великие освободители слишком часто заканчивают тем, что требуют памятник ещё до того, как освободили хотя бы собственный двор от мусора. Мне памятник был не нужен. Мне нужно было, чтобы эти люди перестали жрать чужое, бить слабых и мешать работе.

Поэтому правила получились простыми.

Еду больше не отбирать, воду не присваивать и людям доступ к ней не перекрывать. Поборы не собирать, жителей не трогать, чужое не забирать. Хочешь уйти — уходи, но без общего добра и без попытки прихватить чужое. Хочешь остаться — работаешь.

И главное: вернёшься к старому — закончишь очень плохо.

Сначала они молчали.

Не от понимания, конечно. До понимания там было ещё идти и идти, желательно под присмотром и без доступа к острым предметам. Просто в первые мгновения люди обычно пытаются сообразить, где в новых словах спрятана привычная лазейка. Кому заплатить. Кого запугать. Чьим именем прикрыться. Как сделать вид, что правило относится к соседу, но никак не к тебе лично, такому замечательному.

Потом начались взгляды — быстрые, косые, злые. Один посмотрел на другого, другой на третьего, третий на нож у себя на поясе, будто тот мог подсказать умную мысль. Нож, как и следовало ожидать, молчал. Железо вообще редко помогает думать, зато прекрасно создаёт иллюзию, что думать больше не обязательно.

Потом пошли шепотки: сначала редкие, потом громче. Кто-то хмыкнул, кто-то сплюнул, кто-то негромко сказал, что так не делается, а кто-то ответил, что посмотрим ещё, кто кому будет указывать. Через несколько мгновений отдельные голоса начали сливаться в глухой рой, а ещё через минуту площадь уже жила знакомой жизнью толпы, которая сама себя убеждает, что ей не страшно.

Я стоял и слушал: не перебивал, не давил, не повышал голос, просто смотрел, как они разгоняют друг друга.

Это тоже было полезно. Если придавить таких сразу, самые опасные спрячутся глубже, самые громкие потом будут рассказывать по углам, что они бы, конечно, вышли, но их подло задавили непонятной силой, а остальные получат красивую сказку про неиспытанную храбрость. Люди вообще любят фантазировать о собственной смелости, особенно когда проверка уже закончилась.

Пусть проверка начнётся при всех.

Через несколько минут гвалт стал совсем приличным. Бряцнуло железо. Кто-то уже не шептал, а ругался в полный голос. Пара умников шагнула вперёд на полшага и тут же оглянулась, проверяя, заметили ли дружки их героизм. В толпе так бывает: рядом стоит десяток таких же идиотов, и каждый думает, что остальные сейчас обязательно поддержат именно его, а не сделают вид, что впервые видят этого шумного покойника.

Судя по их поведению, память о Пустом уже успела поблекнуть.

Две недели назад они видели, как я убил Пустого. Видели достаточно, чтобы первые дни ходить тише, говорить мягче и лишний раз не проверять, насколько хорошо я держусь на ногах после боя. Но страх имеет неприятную привычку сохнуть быстрее крови, особенно у тех, кто привык думать кулаками и чувствовать себя храбрым, пока рядом стоят дружки с железом.

А перед ними стоял один человек. Очень большой, да, но всё равно один против толпы, и за эту мысль они цеплялись охотно.

Толпа это любит. Толпа греет слабых, дурных и злых, подсовывает им чужую спину вместо собственной и шепчет, что если все вместе, то можно почти всё.

Я дождался, когда они поверят этому шёпоту достаточно сильно.

Потом поднял руку.

Жест был самый обычный, почти мирный: мол, тише, господа хорошие, не все сразу, у нас тут всё-таки беседа, а не базарный день. Несколько человек даже хохотнули, решив, что я наконец-то пытаюсь их успокоить словами.

Тогда я слегка надавил рейацу, позволяя силе лечь на площадь тяжёлым, плотным слоем.

Голоса начали глохнуть: сначала самые слабые, потом те, кто успел набрать в грудь воздуха для особенно умной фразы. Затем и бряцанье железа стало тише, потому что пальцы на рукоятях внезапно вспомнили, что они не такие уж смелые. Кто-то сглотнул, кто-то сделал шаг назад и тут же упёрся спиной в соседа, кто-то попытался выругаться, но под давлением голос сорвался в короткий сиплый звук и тут же сдох.

Давил я дозированно — только чтобы они почувствовали разницу между шумом и силой, не больше.

Полной тишины, как в начале, уже не было. В воздухе осталась злость, обида, испуг и та самая стадная смелость, которая ещё не успела понять, что стадо только что заметило волка слишком близко.

Вот теперь можно было выбирать.

— Кто готов бросить мне вызов, — сказал я негромко, но так, чтобы услышали все, — выходит вперёд.

Площадь замерла.

Я видел, как несколько человек дёрнулись. Видел, как один сжал рукоять ножа так, что побелели пальцы. Видел, как другой скосил глаза на дружков, ожидая, что они шагнут первыми. Видел, как третий почти поднял ногу — и поставил её обратно, внезапно обнаружив, что земля под ним стала очень родной и покидать её не хочется.

Рейацу давило. Не ломало, но спрашивало честнее любых слов: ну что, герой, ты правда готов, или просто громко дышал?

Вышли восемь, хотя и не сразу. По одному, с рывками, с перекошенными лицами, с дурной злостью в глазах и тем особенным выражением, которое обычно бывает у человека, уже совершившего ошибку, но ещё не успевшего получить за неё счёт. Один плюнул под ноги, второй попытался усмехнуться, третий поднял короткий меч, остальные просто встали рядом, потому что назад уже было стыдно, а вперёд ещё казалось возможным.

Восемь — самое то. Не один случайный