Bleach: Император душ. Том 1 - Всеволод

Но здесь работал не только страх.

Рейацу, свет и голос оставили след глубже. Не вечную верность, не любовь и уж точно не внезапное исправление характера: до такого чудесного результата даже местная загробная реальность не дотягивала. Но когда кто-то из бывших головорезов по привычке начинал давить на соседа, рука у него замирала раньше, чем мысль успевала закончиться. Когда другой открывал рот для угрозы, голос срывался, а взгляд сам уходил туда, где на площади лежали восемь очень убедительных причин быть вежливее.

Приказ не просто запомнился, он застрял.

Грубо, криво, без всякой тонкой работы с душой, зато надёжно для первого раза. Словно внутри головы появлялся грубый, но крепкий стопор: туда нельзя, там смерть. Кто-то мог обойти его, если очень постарается, но большинству хватало и того, что при попытке вернуться к старым привычкам внутри что-то неприятно цепляло за шиворот.

Удобно. Немного жутковато, если задуматься, но всё равно удобно.

Взрослых, впрочем, я не переоценивал. С ними можно было работать: ставить в рамки, отправлять на дело, постепенно приучать к правилам и смотреть, кто из этого всего со временем окажется полезен не только под давлением. Но быстрой опоры из них ждать не стоило.

А вот дети были другим разговором.

Беспризорников в посёлке хватало: мелкие, худые, настороженные, с быстрыми руками и привычкой смотреть сначала на еду, потом на того, кто её держит, и только потом уже на всё остальное. Они жили кто как умел: подворовывали, прятались, сбивались в кучки, дрались за объедки и умудрялись выживать там, где взрослые делали вид, что не замечают лишних голодных ртов.

С точки зрения жалости всё это, наверное, должно было вызывать возвышенную скорбь, желание прижать сироток к груди и сказать пару красивых слов о надежде.

Я ограничился более полезным выводом.

Материал был сырой.

Грубовато, зато честно. Дети ещё не успели окончательно застыть. Да, голодные, кусачие, и половина при первой возможности утащит всё, что плохо лежит, а вторая половина поможет первой нести. Но их ещё можно учить, а регулярная еда была самым простым способом сделать так, чтобы они хотя бы иногда слушали не только собственный живот.

Первые мелкие пришли не за будущим, а за едой, что было совершенно нормально.

Один ел так быстро, будто боялся, что миску сейчас отнимут. Второй умудрился спрятать кусок за пазуху, хотя рядом стояла ещё еда. Третий всё время косился на выход и держался так, чтобы в любой момент сорваться с места. Нормальные живые дети. Напуганные, голодные, мелкохищные и вполне обучаемые, если сначала перестать требовать от них благодарности за каждый глоток похлёбки.

Я быстро понял, что если через несколько лет хочу иметь рядом не только притихших исполнителей, то начинать надо с мелочи. Накормленный ребёнок, который умеет читать, считать и держать инструмент, через несколько лет стоит дороже десятка вчерашних братков, которым всё ещё приходится напоминать, что они теперь не хозяева жизни, а землеройная сила с плохой репутацией.

Так появилась идея общего дома.

Не приюта: это слово слишком чистое и мягкое для того, что я собирался строить. Скорее — большого общего барака с крышей, едой, нарами, присмотром и правилами. Место, где мелкие смогут спать не под забором, есть не через драку, а заодно постепенно учиться тем вещам, которые в нормальном обществе считаются скучной базой, а здесь уже тянули на чудо: читать, считать, мыться, не кусаться без причины и держать в руках инструмент не как дубину.

С едой, как ни странно, всё было не настолько безнадёжно, как выглядело на первый взгляд.

Душам в этом посёлке требовалось куда меньше ресурсов, чем живым людям в похожей дыре мира живых. Голод здесь существовал, жажда тоже, но сама система была мягче, чем могла бы быть. Паршиво жили не только потому, что место бедное, а потому, что ресурсы распределялись криво, а самые наглые потребители почти ничего не делали для того, чтобы эти ресурсы появлялись снова.

Бандиты ели и пили больше, чем им действительно требовалось, не потому, что иначе падали бы без сил. Ежедневная еда для них была знаком статуса. Медалью на пузе и доказательством, что он не какой-нибудь черноногий, который сам таскает воду, ковыряет землю и ещё делится с трутнями.

Ну что ж.

Медали сняли, пузо оставили. Пусть привыкают работать.

Бывшие братки очень удачно подходили для тяжёлых работ. Их было достаточно много, они были крепкими, а главное — их нужно было занять делом так плотно, чтобы на старые привычки оставалось меньше времени и сил.

Канаву от ручья к полям я выбрал первой большой задачей. Она была понятной даже тем, кто считал планирование разновидностью колдовства: здесь вода, там земля, между ними много грязи, которую надо убрать. Если получится, часть посадок перестанет зависеть только от того, насколько милостиво сегодня небо и насколько далеко кому-то хочется таскать кувшины.

А рядом можно было начинать стройку общего дома.

С деревом, правда, всё оказалось печально. Леса вокруг было мало, хорошего дерева ещё меньше, а если строить по местной привычке из того, что попадётся под руку, на выходе получится очередная кривая хибара, которую сильный ветер будет воспринимать как личный вызов.

К счастью, у земли под ногами имелось одно важное достоинство: её было много. Значит, стены будут не из драгоценного дерева. Земля, глина, песок, сухая трава, камень, минимум дерева на крышу и самые нужные опоры. Землебитные стены — там, где нужна прочность; саманные блоки и глиняная обмазка — там, где надо быстрее набрать объём и закрыть щели. Не дворец, конечно, но для местных беспризорников даже крепкая сухая коробка с крышей уже выглядела бы почти вызывающей роскошью.

Работали не только бывшие братки. Посёлок тоже пришлось втягивать в дело: кто-то таскал воду, кто-то землю, кто-то сухую траву, кто-то камни, кто-то под присмотром местного умельца пытался понять, почему ровная стена требует больше мозгов, чем кривая хибара на честном слове. Бывшим бандитам, разумеется, доставалось самое тяжёлое и грязное. Они месили глину ногами, таскали мокрую землю, ворочали камни и очень старались делать вид, что именно так всегда и представляли своё светлое будущее.

Это зрелище стоило отдельной строки в памяти.

С присмотром и