Bleach: Император душ. Том 1 - Всеволод

кладовых одного из местных «уважаемых» людей, не лез в первые ряды, не махал ножом и, судя по всему, выжил именно потому, что умел быть полезным и незаметным.

Первый раз он понравился мне не поклоном, а тремя кривыми дощечками: еда, люди, инструменты. На первой — сколько осталось мешков. На второй — кто работает, кто болеет, а кто «болеет» только рядом с лопатой. На третьей — куда делись мотыги, верёвки и два ведра, которые вчера ещё были. Никакой красоты, зато впервые вместо слухов, нытья и чужих оправданий у меня на руках оказался учёт.

Редкое и очень ценное сочетание.

Тамэо не изображал спасителя посёлка. Не зажигал людей речами, не смотрел вдаль и не изображал верность до последней капли крови. Он просто приносил цифры, замечал пропажи и тихо ставил людей туда, где от них было меньше вреда и больше пользы. Для текущего этапа — почти роскошь.

Один раз он велел шестерым таскать камень к общему дому; до места дошли четверо, пятый «потерял верёвку», шестой «не понял, что сегодня». Тамэо вернулся, молча посмотрел на меня, получил кивок — и через десять минут оба уже тащили камень так старательно, будто всю жизнь мечтали именно об этом. Чудес он не творил, но после прежней каши даже такая кривоватая управляемость выглядела подарком.

Без него я бы до сих пор бегал по посёлку и лично выяснял, кто опять перепутал лопату с украшением интерьера.

Вслух я ему этого, конечно, не сказал. Людей вредно хвалить слишком рано: некоторые от этого расцветают, некоторые наглеют, а некоторые начинают думать, что теперь незаменимы. Последнее особенно вредно для здоровья.

Тамэо остановился внизу у крыльца, поправил край рукава и поклонился. Не до земли, не рабски, но достаточно низко, чтобы все вокруг поняли: иерархию он уважает и проверять её на прочность пока не собирается. Даже кланялся он экономно, без лишнего расхода позвоночника.

— Господин.

— Говори.

— Кузнецы сказали, руды хватит.

Я машинально провёл языком по зубам. Память услужливо подкинула вкус серой пыли после первого Пустого. Да. Именно поэтому я и велел искать руду ещё в первые дни после площади, а не таскать мне обломки старых ножей.

Я поставил чашку на край крыльца.

— Именно руды?

— Да, господин. Не старое железо. Часть из старых запасов, часть с выработки за ручьём, ещё немного выменяли у людей с северной дороги. Куски дрянные, но кузнец говорит: выбрать можно.

— Сколько?

Тамэо назвал число. Я посмотрел на него молча, и он правильно понял выражение моего лица, быстро добавив уже нормальным языком:

— На один большой клинок хватит, господин. Если не испортить.

Вот это было уже полезно.

Старое железо годилось для мотыг, скоб, петель и прочей хозяйственной радости. Для меча, которым я собирался бить то, что не должно существовать, хотелось начать с чистого материала, а не с перекованной неизвестно сколько раз дряни. Тамэо объяснений не ждал, и это тоже было одним из его достоинств.

— Кузницу подготовить. Старшего кузнеца — ко мне. Остальные пусть смотрят, помогают и не лезут под руку. Умирать сегодня никому не обязательно.

Тамэо кивнул.

— Да, господин.

— И ещё. Поля не останавливать. Канаву тоже. Если кто-то решит, что раз я ушёл к кузнецам, можно лечь и умереть рядом с лопатой, пусть сначала вспомнит площадь.

— Напомню, господин.

Сказано было ровно, без улыбки. Даже слишком ровно. Но я почему-то был уверен, что напомнит он качественно.

Хороший человек, возможно, даже слишком.

На следующее утро я пришёл в кузницу.

Кузница встретила жаром, копотью и запахом старого угля: маленькая, низкая и мрачная, как большинство мест, где люди пытаются подружить огонь, железо и собственные пальцы. Потолок почернел от копоти, горн сложили грубо, меха скрипели так, будто жаловались на жизнь, а наковальня видала вещи, о которых приличная наковальня предпочла бы молчать. Инструменты простые, но рабочие. Уже неплохо.

Старший кузнец, широколицый мужчина с седой щетиной и руками, которые могли бы отдельно от хозяина устроиться грузчиками, вытер ладони о засаленный передник и посмотрел на меня так, будто я пришёл лично оскорбить всю его профессию.

Я его понимал.

Большой светящийся господин, который вчера занимался законами, полями и бандитами, а сегодня решил сунуться к металлу, — зрелище тревожное. Особенно если ты всю жизнь работал с железом и прекрасно знаешь, сколько самоуверенных идиотов толчётся вокруг любой наковальни.

— Руду, — сказал я.

Кузнец молча показал подбородком.

Куски лежали в плетёных корзинах и на грубой ткани. Тёмные, бурые, местами с красноватыми прожилками, грязные, неровные — не подарок, но и не мусор.

Я присел рядом, взял первый кусок и пропустил через него тонкую струю рейрёку.

Металл ответил глухо.

Не звуком, скорее ощущением: где плотнее, где пусто, где грязь, где примесь, где есть смысл возиться, а где только злить кузнеца и огонь. В одной жизни я работал с металлом, который действительно пел при неправильной температуре. В другой — с рудой, которую приходилось очищать не только от шлака, но и от дурных намерений предыдущего владельца. Была ещё жизнь, где металл проще было уговорить, чем расплавить, но о ней я старался вспоминать редко. Слишком много там было разговоров с молотком.

Здесь всё было проще, грубее, а значит — приятнее.

— Этот в сторону, — сказал я, откладывая первый кусок. — Этот оставить. Этот бить мельче. Этот выбросить, если не хочешь потом материться на закалке.

Кузнец пару мгновений смотрел на меня, потом молча взял кусок, который я велел выбросить, расколол его и увидел внутри ту самую дрянь, которую я почувствовал рейрёку. Щека у него дёрнулась совсем чуть-чуть.

Кузнец больше не спорил. Только взял следующий кусок сам, протянул мне и уже не отвёл взгляда, когда я провёл по руде рейрёку. Пальцы у него чуть сжались на камне — не от страха, от интереса.

Уже лучше.

Работа началась.

Сначала руда. Дробить, выбирать, греть, отделять лишнее, снова дробить, снова выбирать. Пыль лезла в нос, жар сушил глаза, молотки отбивали такой ритм, будто кузница пыталась выбить из мира признание. Местные методы были грубыми, но не бесполезными. Люди здесь не были дураками, просто жили в дыре, где хорошее железо ценилось почти как хороший человек: редко встречалось, быстро разбиралось и обычно доставалось