Bleach: Император душ. Том 1 - Всеволод

Я не пытался переделать всю металлургию за одно утро. Очень хотелось, конечно. Руки чесались, язык тоже — так и просился объяснить людям пару полезных вещей, а потом ещё пару, а потом случайно начать промышленную революцию. В голове всплывали печи, меха, способы очистки, уголь, температура, углерод, шлак — куча всего полезного и совершенно несвоевременного.

Я придушил в себе внутреннего инженера.

Пока мне требовался один хороший меч.

Рейрёку я давал понемногу. Сначала едва заметной струёй, пропуская её через отобранную руду, будто промывал не водой, а собственной душой. От этого под пальцами появлялось странное, сухое тепло, не похожее ни на жар горна, ни на обычный нагретый камень. Потом сильнее — на нагреве, когда металл начинал отвечать охотнее. Потом ещё сильнее, когда первые очищенные куски пошли в работу.

Никаких знаков, шёпотов и просьб к духам огня, которые в половине миров ещё и счёт выставили бы. Только металл, жар, молот и тонкая струя рейрёку, уходящая в заготовку удар за ударом. Я насыщал будущий металл собой, стараясь сделать так, чтобы клинок потом не был чужой железкой в руке, а принимал мою силу так же естественно, как тело принимает дыхание.

Красиво звучит, но на практике это были жара, пот, копоть, болящие плечи, привкус угля на языке и кузнец, который каждые десять минут смотрел так, будто хотел вырвать у меня молот и сделать всё нормально.

Я ему не давал.

На две недели кузница стала отдельным маленьким адом: жарким, копчёным и работающим по расписанию. Из неё выходили красные, злые и мокрые, как люди, проигравшие спор печке.

Днём там ревел горн, хлопали меха, звенел металл, а воздух дрожал от жара и рейрёку. Ночью я выходил наружу, садился под стеной, вытягивал ноги, пил воду так, будто собирался вернуть себе половину ручья, запускал щуп по окраинам и слушал, как посёлок пытается спать, воровать, ругаться и жить дальше. Спина в такие моменты сообщала, что героическое кузнечное дело ей не понравилось. Потом снова возвращался к металлу.

Руда стала слитком, слиток — полосой, полоса — заготовкой. Дальше началась самая упрямая часть: огонь, молот, рейрёку и медленное превращение железа в будущий меч.

С каждым днём я давил сильнее, но не грубо и не как на Мацуру, которому надо было быстро объяснить устройство мира через колени. Здесь давление было другим: ровным, глубоким, въедливым. Я прогонял рейрёку через металл на нагреве, на проковке, на отдыхе, на каждом важном переходе. Иногда заготовка отзывалась глухо. Иногда — почти звенела внутри моего восприятия.

В такие моменты я светился: сначала едва заметно, потом сильнее. Через две недели кузнецы почти привыкли, что во время работы мой голый торс покрывается золотым отблеском, а волосы ловят свет. Свет ложился на копоть, на мокрые от пота лица, на руки кузнецов и на красную полосу металла. Со стороны, наверное, почти свято. Вблизи — жарко, грязно, щиплет глаза и очень хочется пить.

Я работал без верхней одежды: только штаны и кожаный фартук. Иначе в этой духовке можно было свариться даже в теле Императора Человечества, а выглядеть величественно, когда с тебя течёт в три ручья, удаётся только очень уверенным статуям.

Кузнецы держались на расстоянии, помогали, когда я говорил, и молчали, когда хватало мудрости. Старший кузнец постепенно перестал выглядеть так, будто я убиваю его профессию. Теперь он смотрел на заготовку с той особой жадностью мастера, который видит неправильную, невозможную, но очень интересную работу.

Это я уважал.

К этому времени клинок ещё не был готов, но уже начинал становиться собой.

Заготовка лежала на наковальне тёмно-красной полосой, и я простукивал её кувалдой, выравнивая напряжение после очередного нагрева. До оружия ей было далеко: ни нормальной кромки, ни закалки, ни баланса. В бой с таким можно было выйти разве что ради красивой и очень глупой смерти. Удар сменялся поворотом, короткой паузой и тонкой струёй рейрёку через металл, после чего снова шёл удар. Пот скатывался по виску, но вытереть его было некогда.

Сенсорный щуп в это время шёл по привычному кругу.

Не постоянно и не на полную глубину. Я давно понял, что держать километр непрерывно — отличный способ заработать усталость и начать ненавидеть каждую козу в радиусе восприятия. Поэтому щуп проходил волнами: поля, ручей, дорога, окраина, пустошь, снова поля.

Разумеется, случилось это именно тогда, когда заготовка уже начинала походить на будущий меч, но ещё не могла принести никакой пользы. Мироздание всегда уважало чувство юмора. Своё.

На границе круга что-то появилось.

Я замер между ударами.

Кузнец поднял голову.

— Господин?

Я не ответил.

Щуп скользнул обратно — уже не фоном, а жёстко, почти рывком. На краю восприятия двигалась точка: быстро, неровно, со стороны пустошей, ещё за полями. Направление было слишком понятным. Не человек, не животное, не обычная душа и не знакомый шум поселения. От точки скребануло внутри так, что пальцы сами крепче сжали рукоять кувалды. Я уже знал этот мерзкий внутренний скрежет. Первый Пустой оставил после себя не только шрамы.

Пустой шёл к посёлку, быстро.

Кувалда вылетела из руки и грохнула на пол так, что один из подмастерьев подпрыгнул и едва не сунул локоть в ведро с водой. Я сорвал с себя кожаный фартук и бросил его в сторону. Рейрёку поднялась раньше, чем я успел сделать первый шаг; свет хлынул по коже, плечам и рукам — горячий, плотный.

— Пустой, — сказал я.

Старший кузнец побледнел.

— Где?.. господин?

— Уже близко.

И я сорвался с места.

Полтора месяца назад такой рывок закончился бы сломанным забором, трещинами в земле и моим искренним интересом к ближайшему дереву, с которым я едва не познакомился лицом. Теперь тело слушалось иначе. Не идеально — идеального в жизни вообще мало, а если оно появляется, значит, где-то рядом сидит подвох, — но достаточно хорошо.

Я вылетел из кузницы в одних штанах, босой, светящийся, с голым торсом и настроением человека, которому опять помешали нормально заняться железом. На коже ещё держался жар горна, в волосах — запах дыма.

Двор мелькнул под ногами. Потом улица. Потом люди, которые успели только повернуть головы на золотую вспышку. Я не давил землю, не рвал дороги, не оставлял за собой трещин. Ступни брали ровно