Bleach: Император душ. Том 1 - Всеволод

вцепившись пальцами в край одежды. Тогда прагматика начинала звучать так, будто её писал человек без сердца и с большим самомнением.

Он не любил признавать поражения.

Но дети били точно. Не силой — силы там было меньше, чем у сердитого воробья, что Хина только что успешно доказала. Они били радостью от простой похвалы, испуганной благодарностью за миску еды и тем, как жались к тёплой ладони, будто не верили, что их можно трогать не для удара.

И он размяк. Не сразу и не полностью, но иначе рядом с домом не появилась бы большая баня — детям, видите ли, полезно быть чистыми, а не ходить маленькими копиями местной пыли. Плотники не сколачивали бы качели, песочницы, низкие лавки и странные деревянные штуковины, назначение которых дети придумывали быстрее, чем взрослые успевали спрашивать. Да и сам детский дом не вырос бы почти вдвое против первоначального плана.

А во дворе не было бы столько смеха.

Хина тем временем решила, что его молчание подозрительно, подошла ближе, положила обе ладошки ему на колено и попыталась подтянуться. Без особого успеха: высота была враждебной.

Он посмотрел на её серьёзное лицо, на упрямо сопящие ноздри и сжалился.

— Ну иди сюда, гроза сквернословия.

Он подхватил девочку под мышки и легко усадил себе на согнутое колено.

Для обычного человека Хина была ребёнком: маленьким, лёгким, худеньким, с живыми глазами и вечной готовностью спорить. Для него она была почти невесомой. Как котёнок, который почему-то умел возмущаться и требовать соблюдения приличий.

Девочка устроилась, вцепилась в край его одежды и тут же оглянулась на двор так, будто это место досталось ей по праву завоевания.

— А ты чего, Кочерыжка, с другими ребятами не играешь? — спросил он.

Хина мгновенно повернулась обратно, и мордашка стала возмущённой.

— Я не Котелыска! — заявила она и стукнула его кулачком в грудь. — Я Хина!

Удар пришёлся куда-то в район солнечного сплетения и, вероятно, должен был сокрушить его на месте. Он выдержал.

— Да? — Он прищурился с нарочитым сомнением. — Странно. А я ведь точно помню одну маленькую разбойницу, которая сидела прямо в капусте и жевала листья.

— Ни в капусе! — возмутилась девочка.

— Как это не в капусте? Я тебя где нашёл?

Хина открыла рот и зависла, а в её глазах началась тяжёлая работа мысли. С одной стороны, капусту она явно помнила. С другой — признавать поражение было нельзя. На таких уступках рушились государства.

— Я сама там была, — наконец нашла она выход.

— Разумно, — кивнул он. — То есть не нашли. Ты просто устроила засаду в капусте и уничтожала листья, пока тебя не раскрыли.

Хина нахмурилась ещё сильнее.

— Ни засада.

— Конечно. Просто маленькая Хина сидела среди кочанов и героически спасала их от лишних листьев.

— Я ела!

Он тихо рассмеялся, и девочка для порядка ещё раз стукнула его в грудь, но уже без прежнего пыла. Потом она отвернулась, будто разговор был окончен по её высочайшему решению, и начала разглядывать его руку.

Ту самую, которая несколько минут назад пыталась родить маленькую звезду и опять провалила экзамен.

Хина потянулась к его ладони, но не коснулась, остановила палец в паре сантиметров и посмотрела на кожу, на костяшки, на едва заметные золотые искры, которые ещё иногда проскакивали под поверхностью.

— А ты цего уку муцаесь? — спросила она.

Он проследил за её взглядом: на ладони всё ещё ничего не было. Пусто.

Он медленно сжал пальцы, потом снова разжал.

— Пытаюсь научить её делать полезные вещи.

Хина подумала.

— Она не умеет?

— Пока плохо слушается.

Девочка серьёзно посмотрела на его ладонь, потом на него.

— Надо ей сказать, — решила Хина.

Он снова усмехнулся.

— Говорил. Даже очень убедительно.

Хина явно сочла, что взрослый опять всё сделал неправильно. Она нахмурилась, наклонилась к его руке и очень серьёзно сказала:

— Ука, сусайся.

Рука, предательница, не произвела кристалл немедленно.

Он посмотрел на ладонь, потом на Хину.

— Видишь? Никакого уважения к начальству.

Девочка вздохнула так тяжело, будто ей одной приходилось поддерживать порядок во всём этом большом, глупом мире.

Где-то за их спинами снова скрипнули качели. Дети кричали, спорили, смеялись, бегали по траве, и двор вокруг большого дерева был наполнен такой простой жизнью, что от неё в груди становилось странно тихо.

Он провёл ладонью по волосам Хины, осторожно, чтобы не растрепать их ещё сильнее, хотя хуже, наверное, уже было трудно. Девочка замерла всего на секунду, потом почти незаметно подалась к его руке.

И вот из-за таких вещей вся его строгая прагматика снова шла к демонам, Пустым и прочим специалистам по разрушению хороших планов.

Он хотел построить учреждение, а получился дом.

Хина снова посмотрела на его ладонь, потом на его лицо, потом опять на ладонь, будто пыталась понять, почему после строгого приказа та всё равно ничего не сделала, а большой дядя всё ещё сидит такой недовольный.

— Она тебя не сусается? — спросила Хина.

Он посмотрел на пустую ладонь, потом на двор, где дети уже снова делили крепость, качели, песок и весь окружающий мир.

— Не слушается, — сказал он. — Одна упрямая штука никак не хочет стать тем, чем мне нужно.

— Какая стука?

Он чуть пошевелил пальцами, и под кожей на мгновение вспыхнула тонкая золотая искра. Хина сразу подалась ближе.

— Светик?

— Он самый. Светик.

Хина вытянула шею и осторожно приблизила палец к его ладони.

— Моцьно?

Он чуть повернул руку, чтобы маленькая ладонь не попала на костяшки, где ещё гуляли остаточные искры.

— Осторожно.

Девочка коснулась его кожи одним пальцем.

Золотая искра скользнула под поверхностью, будто маленькая рыбка в глубокой воде. Хина тихо ахнула, отдёрнула руку и тут же снова потянулась. Страх в ней, как обычно, прожил меньше вдоха, а любопытство победило быстро и без особых потерь.

— Тёплый, — сказала она.

— Свет обычно такой.

— А цего он не выходит?

— Потому что я не выпускаю.

Хина нахмурилась. Видимо, мысль о том, что свет можно не выпускать, показалась ей такой же странной, как если бы кто-то налил воду в чашку и запретил ей быть мокрой. Девочки на качелях пришли к разумному компромиссу: одна