Bleach: Император душ. Том 1 - Всеволод

Ему нужна была тонкая нить. Почти игла. Маленький направленный укол рейрёку, который войдёт в каплю и останется там, не разорвав её.

Свет послушно поднялся к пальцу. Капля дрогнула, внутри неё появилась золотая искра, и он замер.

Искра вспыхнула, капля исчезла, просто хлопнув крошечной золотой точкой и оставив на пальце только влажный след.

Он уставился на пустое место.

— Ага, — сказал он. — Значит, не так.

Он сжал палец, выдавил новую каплю, и вторая попытка продержалась чуть дольше. Свет вошёл мягче. Капля налилась золотом, стала похожа на маленькое горячее зерно. Он успел осторожно начать сжимать поток вокруг неё, стараясь не давить слишком резко.

Потом капля почернела.

Не потемнела, не свернулась, а именно почернела, будто внутри за мгновение сгорело всё живое. Сухая чёрная крупинка осыпалась с пальца и упала в пыль.

Он нахмурился.

— Тоже познавательно.

Дальше пошло веселее.

Одна капля вспучилась пузырём и лопнула, брызнув на палец тёплой золотистой влагой. Другая вытянулась тонкой нитью, попыталась обернуться вокруг ногтя и рассыпалась искрами. Третья стала твёрдой почти сразу, но треснула при первой попытке добавить света.

Ещё одна не сделала вообще ничего, и это почему-то раздражало сильнее, чем маленькие взрывы.

Он стёр испорченный след большим пальцем, снова выдавил кровь и продолжил.

Время начало растягиваться. Солнце медленно сползало к верхушкам дальних деревьев. Пустырь лежал тихо, только где-то в траве стрекотало насекомое, а со стороны поселения иногда доносились глухие, размытые звуки жизни. Слишком далеко, чтобы различить слова. Достаточно близко, чтобы помнить, зачем он здесь стоит и портит собственную кровь по капле.

Он менял всё: силу потока, скорость подачи, давление и температуру света, если это вообще можно было назвать температурой. Сначала пытался напитать каплю изнутри, потом обернуть снаружи, потом сделать и то и другое одновременно; пробовал давить резко и медленно, сначала стабилизировать форму, потом заливать свет, а потом наоборот. На двадцатой попытке поймал себя на желании спросить у Хины, не хочет ли она ещё раз объяснить руке, как нужно слушаться.

Одна крошка с тихим звоном стала крошечным прозрачным шариком, красиво блеснула и тут же развалилась на две половинки. Ещё одна неожиданно взлетела с пальца, зависла в воздухе на уровне его глаз и лопнула так самодовольно, будто именно этого и добивалась.

Он проводил её взглядом.

— Если это был намёк, я его не оценил.

После третьего десятка попыток он перестал считать. Палец давно уже можно было не колоть заново. Достаточно было чуть надавить, и кровь выступала сама. Ранка не закрывалась только потому, что он удерживал её открытой, тонко мешая естественному восстановлению тела. Неприятно. Не больно, но противно, как любая работа, в которой приходится сознательно не давать организму чинить очевидную мелочь.

На очередной вспышке он уже не выругался, только прищурился: провалы перестали быть просто провалами. В них начал проступать рисунок.

Проблема была не в крови: кровь свет принимала жадно, если давить грубо. Проблема была в границе. Стоило свету войти в каплю, как он пытался сделать с ней то же, что делал с живым телом: усилить, насытить, разогнать, заставить жить ярче. Но маленькая капля не была телом. У неё не было сосудов, костей, мышц, духовной структуры, в которую можно было распределить напор. Она либо вспыхивала, либо выгорала, либо рвала сама себя изнутри.

Нужно было не заливать её светом, а заставить кровь свернуться вокруг него.

Не сосуд наполнить — сосуд вырастить.

Он замер, держа очередную каплю на пальце, и медленно сменил хватку на силе.

До этого он давил сверху. Теперь потянул иначе: тонкой спиралью. Не в центр. Вокруг центра. Сначала маленькая золотая точка внутри капли, совсем слабая. Затем кровь вокруг неё начала двигаться. Не физически — на вид капля почти не менялась. Но внутри, на уровне рейрёку, она пошла кругом, слой за слоем, как если бы он скручивал тончайшую нить вокруг светящейся сердцевины.

Первые несколько секунд ничего не происходило. Потом капля стала плотнее. Не больше — именно плотнее. Поверхность натянулась, округлилась, поймала вечерний свет. Красный цвет начал уходить вглубь, темнеть, смешиваться с золотом. Он не добавлял силу. Не сейчас. Только удерживал спираль, не давая ей сорваться.

Капля дрогнула, и он почти рефлекторно хотел придавить сильнее, но остановился.

Не давить. Вести.

Свет внутри стал ровнее. Кровь вокруг него сжалась ещё на слой, потом ещё, и на пальце больше не было капли, только маленькая неровная крупинка.

Он не дышал.

Крупинка медленно оторвалась от кожи и легла на подушечку пальца, уже не жидкая, но ещё мягкая на вид, будто красно-золотая смола. Он дал ей ещё каплю света. Совсем мало. Не внутрь ударом, а по спирали, вдоль уже найденного движения.

Крупинка вспыхнула, и он приготовился к очередному провалу, но она не лопнула, не почернела и не рассыпалась.

Она затвердела.

На пальце лежал крошечный кристалл.

Неровный, размером меньше ногтя, с мутной красноватой глубиной и тонкими золотыми прожилками внутри. Он светился слабо — даже не светился, скорее тлел, будто в самой сердцевине пряталась маленькая искра и упрямо отказывалась гаснуть.

Он очень осторожно поднёс палец ближе к глазам. Кристалл перелился, и золотая жилка внутри сместилась, поймала его движение и отозвалась мягким тёплым блеском.

Он ждал секунду, другую, третью, но кристалл не развалился.

Он медленно улыбнулся.

— Вот ты где, зараза.

Голос вышел тихим, почти ласковым.

Он стоял посреди пустыря, с мечом, воткнутым в землю рядом, с кинжалом в левой руке, с исколотым пальцем и маленьким красно-золотым кристаллом на подушечке правого указательного.

Первый результат был жалким: слабым, неровным, наверняка нестабильным, и всё равно прекрасным, потому что он светил сам.

Не в его ладони, не в его теле, не в потоке, который он держал постоянным усилием.

И именно сам.

Слабое золотое сияние поднялось от кристалла и легло на его лицо. На губах всё ещё держалась улыбка.

Он аккуратно перевернул палец, давая кристаллу скатиться на ладонь. Тот почти без веса упал в центр ладони и продолжил светить.

Он долго смотрел на него, потом тихо хмыкнул. Это была первая по-настоящему хорошая новость за последние три месяца.

На этом, разумеется, всё не закончилось: первый кристалл был доказательством принципа, а не