Bleach: Император душ. Том 1 - Всеволод

Остальное всё равно делали люди: чуть дальше тележка застряла колесом в рыхлой земле, и двое мужчин пытались вытолкать её, пока третий стоял сбоку и давал советы с безопасного расстояния.

У фруктовых деревьев было оживлённее: один мальчишка сидел на ветке с серьёзным видом, второй внизу держал подол рубахи мешком, третий пытался сбить плод палкой и уже два раза попал не туда. Девчонка лет десяти командовала остальными уверенно и без лишних сомнений.

Голодное воровство выглядело иначе. Он слишком хорошо знал это злое, отчаянное движение; эти воровали от наглости и азарта: висит — значит, достать можно.

Пусть. Выдержит ветка — город переживёт потерю нескольких груш. Не выдержит — урок получится наглядным, а скорее всего, ещё и полезным.

У ручья скрипело водяное колесо — неровно, с хрипом. Пила ходила криво, доска выходила неровной, зато в дело шла.

Рядом орал Кода:

— Если ты ещё раз поставишь эту скобу наоборот, я тебя самого туда поставлю!

Ученики вокруг лесопилки двигались заметно быстрее всякий раз, когда он набирал в грудь воздуха, и слушались без лишних споров.

За лесопилкой дымили печи черепичного участка: жар, глина, штабеля готовой черепицы и ругань над треснувшей партией. Никакой красоты — зато крыши потом не текли от первого приличного дождя.

У поста на южной дороге принимали очередную группу переселенцев. Их встречали коротко и привычно: вода из бочки, место под навесом, несколько вопросов. Люди пришли усталые, пыльные, недоверчивые; красивых обещаний им не давали. Пока и этого хватало.

Герой ещё раз проверил внутреннюю сторону контура. Всё там было недоделанное, кривое и местами опасное, но уже работало без его постоянного присмотра.

Он медленно вернул внимание к телу.

Сначала вернулся двор: тепло травы, солнечные пятна под листьями, шершавое дерево шезлонга; следом — тяжесть собственной руки и груша, которую он всё ещё держал, хотя успел почти забыть о ней.

На юге всё оставалось под контролем — пока.

— Вот это я понимаю, — пробормотал он, не открывая глаз. — Работает и без меня.

Он усмехнулся, протянул руку к столику за следующей грушей — и замер, не дотянувшись до плода: на краю восприятия вспыхнула новая грязная точка.

Точка была ещё далеко, но двигалась быстро — слишком быстро для случайного блуждания.

Она тянулась к южной дуге, туда, где трое Пустых уже четвёртый день держались у завесы.

Груша, шезлонг и тёплая трава исчезли из внимания так резко, будто их вырезали ножом.

Герой открыл глаза уже в движении.

Он поднялся с шезлонга без рывка и суеты. От ленивого отдыха не осталось ничего: тело собралось, рука опустилась, пальцы на миг сжались и тут же расслабились.

Четвёртый.

Трое у завесы заметили его раньше, чем он дошёл до проблемного сектора. Рыбий Пустой вытянул маску в сторону приближающейся твари. Тяжёлый перестал давить на свет и качнулся назад. Прыгучий замер почти неподвижно, только голова дёрнулась коротким птичьим движением.

Потом вся троица сместилась разом. Плохой знак.

Герой вошёл в дом.

В коридоре после двора было прохладно. На стене, в специально сделанных креплениях, висел лук — огромный, тёмный, с усиленными плечами. Обычный человек даже не согнул бы его без риска оставить рядом пару пальцев. Рядом стоял колчан с тяжёлыми стрелами; наконечники были закрыты простыми кожаными колпачками, но даже через них чувствовались маленькие беспокойные сгустки света.

Малые кристаллы стоили дорого, срабатывали один раз и приносили пользу только тогда, когда попадали куда нужно. Он снял лук, подхватил колчан и уже через несколько шагов вернулся наружу.

За это время четвёртый успел приблизиться к границе.

Новая тварь была приземистой и широкой, двигалась на четырёх лапах, припадая к земле. Маска у неё была рогатая, тупая, с широким провалом пасти. На детали времени не было: грязная рейрёку ложилась поверх той, что уже давила на завесу, и усиливала общий нажим.

У южного участка горели четыре грязные пятна, край завесы просел, а времени оставалось слишком мало. Герой остановился на открытом месте.

Со стороны он почти не двигался: босой, огромный, с луком в одной руке и стрелой в другой, голова чуть повернута к далёкой угрозе, глаза закрыты. Шляпа осталась на шезлонге.

Внутри шёл расчёт: дистанция, угол, ветер над крышами, плотность светового слоя, четыре цели там же и время до рывка.

Пустые закричали все четверо сразу.

Звук пришёл до усадьбы глухим, рваным эхом, но главным был не звук. Крик тащил за собой выброс отрицательной рейрёку, собранный в одну тяжёлую волну. Четыре твари вдавили её в один участок завесы, будто ударили по свету тараном.

Южная дуга помутнела.

Потоки маяков продолжали давить наружу, ровно и упрямо, но общий выброс Пустых на миг продавил слой внутрь. Свет в восприятии дрогнул, помутнел и пошёл рваными провалами. Там, где ещё секунду назад была плотная завеса, образовалась просадка — ещё не дыра, но уже место, через которое можно было рвануть, если не бояться, что свет сдерёт с них куски.

Пустые не боялись — или боялись недостаточно.

Рыбий первым вытянулся вперёд, прыгучий присел, готовясь метнуться следом, а тяжёлый раскрыл пасть в брюхе. Четвёртый, рогатый, вжал лапы в землю и рванул вместе с ними.

Герой вдохнул, положил первую стрелу на тетиву и согнул лук.

Выстрел.

Стрела ушла вверх не прямой линией к цели, а высокой дугой над крышами, улицами и людьми, отходившими от южного участка. Малый кристалл в наконечнике отозвался на толчок его рейрёку и вспыхнул золотом под кожаным колпачком.

Вторая стрела скользнула в пальцы почти сразу, следом третья и четвёртая.

Движение слилось в одно: достать, вложить, натянуть, отпустить. Дерево лука пело низко и зло, тетива резала воздух. Четыре светлые черты взметнулись одна за другой так близко, что со стороны их легко было принять за одну рваную линию.

Выстрелить оказалось самой простой частью: к каждому наконечнику он прикрепил тонкую нить рейрёку.

Не к древку и не ко всей стреле — к световому заряду внутри малого кристалла. Заряд был нестабильным, готовым сорваться, но пока слушался — как раз чтобы довести его до маски. Древко оставалось только носителем; вести нужно было то, что ударит по Пустому.

В восприятии натянулись четыре нити. Всё лишнее