Bleach: Император душ. Том 1 - Всеволод

сразу отступило: шезлонг, двор, дом, люди, колокол. Остались только траектории, маски, летящие наконечники и продавленный участок света.

Пустые рванули через просевший край завесы.

Не глубоко — только первый шаг внутрь, только рывок через место, где завеса просела сильнее всего. Свет всё ещё жёг их, но мутная пелена отрицательной рейрёку на мгновение держала удар, давая им несколько мгновений для рывка.

Эти мгновения он забрал себе.

Первый наконечник пошёл к рыбьему.

Тварь дёрнулась слишком резко, почти ушла из траектории, и ему пришлось рвануть нить сильнее. В висок ударила тонкая горячая боль. Стрела грубо сменила угол и вошла в вытянутую маску сбоку.

Вспышка ударила не по телу, а в маску — и на миг прожгла тварь изнутри. Рыбий Пустой выгнулся, распался рваным пятном и исчез из восприятия.

Один.

Вторым был прыгучий. Он метнулся влево, рассчитывая проскочить под завесой. Герой подтянул вторую нить, поймал наконечник на снижении и ткнул его почти вертикально вниз — в узкую птичью маску, вытянутую для прыжка.

Вспышка хлопнула коротко и сухо.

Два.

Третья цель была тяжёлой: Пустой с пастью в брюхе шёл напролом, прикрывая настоящую маску широким плечом и плотной рейрёку. Попадание в тело ничего бы не решило.

Герой чуть отпустил третью нить, дал наконечнику провалиться ниже и резко поднял угол. Боль в виске стала шире. Наконечник скользнул под защитным движением, ударил снизу вверх и вошёл прямо в маску.

Три.

Четвёртый, рогатый, оказался самым неприятным.

Он не уходил вбок и не закрывался, а просто рвался вперёд, прямо через просевший слой света, уже почти вываливаясь из общей группы. Ещё мгновение — и он окажется слишком далеко, угол станет хуже, а стрелу придётся разворачивать почти поперёк полёта.

Герой сжал зубы, и четвёртая нить натянулась так резко, что на миг в глазах вспыхнула белая рябь.

Наконечник сорвался с прежней дуги, свет в малом кристалле дрогнул и почти сорвался раньше времени. Он удержал его — грубо, некрасиво, зато удержал.

Стрела ударила рогатому между выступов маски.

Последняя вспышка вышла ярче остальных.

Грязная рейрёку сжалась внутрь, маска треснула светом, и четвёртый Пустой исчез, не успев сделать второго шага.

Четыре.

Стало тихо: четыре цели исчезли, а просевший участок завесы дрожал, мутнел остатками чужой силы, но маяки уже продавливали свет обратно наружу, уплотняя слой.

Герой стоял посреди двора, пустая рука ещё держалась у тетивы, а в висках пульсировала боль.

Не сильно, но неприятно. Четыре нити одновременно — уже не прогулка по солнечному двору с грушей в зубах.

Он открыл глаза.

Воздух казался слишком ярким. На языке всё ещё оставался вкус груши; у шезлонга лежала брошенная соломенная шляпа.

Герой медленно опустил лук.

Завеса на юге снова набирала плотность: свет выравнивался, маяки работали, а контур не развалился, не погас и не дал Пустым пройти глубоко внутрь.

Хорошие новости. Очень раздражающие, потому что эксперимент всё-таки дал ответ.

Четверо почти продавили южный участок. Почти — ещё не катастрофа, но он видел, как свет просел, как четыре твари получили мгновение на прорыв и сколько пришлось вложить в четыре стрелы, чтобы снять их прямо у просевшего участка.

Значит, пятьдесят шесть маяков — недостаточно.

Не провал — хуже: теперь придётся встать, посчитать, добавить, усилить, проверить ещё раз и не делать вид, что всё прекрасно.

Крупные кристаллы потребуют крови — много его крови.

Герой посмотрел на южную дугу ещё раз, убедился, что чужих отметок поблизости больше нет, и только тогда позволил себе окончательно выдохнуть.

— Ну конечно, — пробормотал он. — Опять кровь.

Он повернул голову: шезлонг стоял на прежнем месте, соломенная шляпа лежала рядом, перевернувшись на бок, а на столике ждала груша, к которой он так и не успел дотянуться.

Герой покосился на грушу с тяжёлым укором, потом на лук в своей руке и снова на неё.

Отдых, похоже, снова переносился.

Глава 10

Караван третий день тащился за слухом о городе за золотой стеной.

Старик ехал на краю телеги, держался за борт и старался не тревожить больную ногу. Рядом сидела женщина с перевязанной рукой, у мешков дремал мальчишка с пустой миской. Вокруг почти не говорили: на разговоры уже не хватало дыхания.

Впереди опять ругались: успеют дойти до темноты или нет.

— К вечеру свет увидим, — сказал кто-то хриплым голосом. — Так слышал.

— Про прошлый ручей тоже говорили, — ответила женщина рядом со стариком. — Вода рядом, место тихое.

— И что?

— К утру двоих не нашли. Только следы у воды.

Старик тоже промолчал. На дороге всегда кто-нибудь клялся, что знает дорогу потише и воду поближе. Обычно такие слова забывали уже к следующей стоянке.

А про город он слышал уже не впервые.

Про него говорили у костров, на дорогах, в разных караванах. Одни слышали про воду и работу, другие — про стену из золотого света. Самые уверенные клялись, что Пустые у этой стены начинают гореть и пятятся назад.

Про того, кого там слушались, говорили тише. Огромный, слово скажет — и перечить уже не тянет. Своих, говорят, не обижает.

Стена из света ещё куда ни шло. А вот сильный человек, который не тянет с людей последнее, звучал подозрительно. Старик слишком часто слышал, как простой слух за пару стоянок обрастал лишним.

Но караван всё равно шёл вперёд. Назад возвращаться было некуда.

Про Пустых он и сам знал достаточно.

Когда-то он носил чёрную форму шинигами и меч на поясе. В драку его ставили не первым, зато в рейдах слушали, когда он просил остановиться. Он чувствовал след Пустого, чужую душу за холмом и места, где вокруг становилось слишком тихо.

В тот день он тоже первым почувствовал опасность.

Он сказал, что дальше идти нельзя. Отряд ему поверил: шинигами развернулись, вытащили мечи и заняли позицию. Но этого оказалось мало. Пустой оказался сильнее, чем он понял в первый миг, строй развалился быстро, и дальше каждый выживал как мог.

Он выжил потому, что побежал вовремя.

С тех пор он знал: иногда надо не держать строй, а уходить, пока можешь.

В Сейрейтей он не вернулся. Ушёл глубже в Руконгай,