Bleach: Император душ. Том 1 - Всеволод

готовым решением. Маленькая неровная крупинка светила сама, и этого хватило, чтобы он несколько минут стоял посреди пустыря с довольной улыбкой человека, который наконец нашёл нужную дверь. Но уже через эти несколько минут стало ясно: дверь ведёт не в уютную комнату с ответами, а в длинный коридор с табличкой «работать здесь».

Кристалл прожил меньше часа. Сначала он просто тлел в ладони, красно-золотой, слабый, почти робкий. Потом свет внутри начал мигать. Жилки потемнели, одна из них треснула, и вся крупинка рассыпалась в пыль так тихо и буднично, будто ничего важного в ней никогда не было.

Он посмотрел на серый след на ладони.

— Ну конечно, — сказал он. — А я уже почти успел обрадоваться.

Впрочем, настроение это почти не испортило: теперь он знал направление, и следующие недели превратились в череду крови, света, пыли, треска, вспышек и записей, которые он вёл больше для порядка, чем из настоящей необходимости. Бумаги в поселении всё ещё было мало, поэтому большую часть выводов он держал в памяти, а самые важные метки царапал углём на дощечках и кусках выскобленной коры.

Он пробовал всё: каплю крови, две, пять, пригоршню; менял напор света, скорость сжатия, спираль, плотность сердцевины и момент, когда надо было перестать давить и дать крови самой схватиться вокруг золотой искры.

Ошибок хватало, но малые кристаллы получались чаще всего. Иногда сразу. Иногда после двух-трёх попыток. Они были красивыми, яркими и совершенно отвратительными по характеру. После третьей такой вспышки он перестал считать это простой неудачей, а после пятой начал складывать самые нестабильные образцы отдельно.

Если вещь не хотела быть лампой, это ещё не значило, что она бесполезна. Иногда это значило, что вещь настойчиво просится в боеприпасы. Особенно если взрывается золотым светом: с Пустыми такое должно было разговаривать на языке, который они поймут быстро и без переводчика.

Средние кристаллы потребовали больше терпения. Капли не хватало, нескольких капель тоже. Малый объём крови держал свет плохо: сердцевина получалась слишком горячей, оболочка слишком тонкой, и вся конструкция либо гасла, либо трескалась, либо начинала вести себя так, будто внутри сидит маленький обиженный демон.

Пригоршня крови оказалась первым устойчивым шагом, не сразу, конечно. Сначала пригоршня крови просто испортила ему день, ладонь, рукав и настроение. Потом один опыт дал мутный красный камень, который светился красиво, но через сутки превратился в липкую крошку. Следующий прожил три дня и лопнул ночью с таким хлопком, что двое караульных прибежали на пустырь с копьями и лицами людей, заранее решивших: что бы здесь ни творилось, понимать это они не обязаны.

Постепенно он подобрал меру: кровь надо было сначала насытить мягко. Не заставлять. Не ломать. Дать ей принять свет как продолжение собственного тела, а уже потом сворачивать вокруг сердцевины слоями. Если торопиться, кристалл трескался. Если жалеть силу, получался тусклый камешек, который скорее украшал ладонь, чем работал. Если переборщить, пустырь получал ещё один чёрный круг в коллекцию.

Когда первый устойчивый средний кристалл наконец сформировался, он был размером примерно с куриное яйцо: тяжёлый для своего вида, тёплый, красно-золотой внутри, с плотной сердцевиной света и более тёмной оболочкой, похожей на застывшую кровь. Он лежал на камне посреди пустыря и светил ровно.

Не ярко, зато ровно, и это было важнее.

Он оставил его на ночь. Утром кристалл всё ещё светил. Через день — тоже. Через три дня он не погас, не треснул и не попытался самовольно превратить ближайшие кусты в пепел.

Тогда он отнёс его к одному из полей. Не к главным посадкам, конечно. До такого оптимизма он ещё не дошёл. Выбрал небольшой участок на краю, где росла капуста, несколько рядов зелени и жалкие экспериментальные кустики, которые местные уверенно называли полезными, но пока не могли объяснить, чем именно.

Кристалл поставили на плоский камень в центре участка. Сначала ничего не произошло, потом листья капусты чуть приподнялись, а к вечеру зелень стала ярче.

Через два дня разница была уже видна даже тем, кто обычно замечал изменения только после того, как они били по голове. Растения тянулись к кристаллу, но не выгорали. Не шли в безумный рост, как дерево под прямым потоком его света. Просто крепли. Ускорялись. Наливались соком.

Он долго стоял у края поля, скрестив руки на груди, и смотрел на это без лишних слов. Потом кивнул: средний кристалл его не заменял. Даже близко. Он светил слабее, медленнее, грубее. Не мог подстроиться под растение, не чувствовал границы, не менял поток от почвы к почве. Если сравнивать с ним самим, это была деревянная ложка рядом с хорошим инструментом.

Но ложкой тоже можно было есть. А главное — она не требовала, чтобы он лично стоял над каждым полем и изображал сельскохозяйственное солнце по расписанию.

Этого было достаточно.

Большие кристаллы оказались отдельной мерзостью.

Он подозревал это заранее. Любая вещь, которая должна была держать много света долго и стабильно, не могла обойтись парой капель крови и добрым словом. Но подозревать и делать — разные удовольствия. Второе, как обычно, пахло потом, железом и плохими решениями.

Для кристалла размером со страусиное яйцо крови требовалось много. Примерно литр.

Он мог себе это позволить. Тело восстанавливалось быстро, особенно в духовном мире и особенно при таком запасе рейрёку. Через некоторое время кровь возвращалась, слабость уходила, голова переставала неприятно звенеть, а мир снова начинал выглядеть не как место, где кто-то слишком резко убавил яркость.

Но удовольствие всё равно было ниже среднего, и после первой удачной попытки он некоторое время сидел на камне, ел всё, что принесли, и мрачно смотрел на результат. Перед ним лежал большой красно-золотой кристалл — тяжёлый, ровно светящийся и уже достаточно устойчивый, чтобы считать опыт удачным. Пальцы были холодными, в ушах неприятно шумело, а мысль подняться вызывала искреннее недоумение: зачем, если камень под ним уже почти удобный.

Большие образцы были тяжелее, плотнее и капризнее. Их нельзя было делать в раздражении, на усталости или грубым напором силы. Малый кристалл мог простить ошибку вспышкой. Средний — трещиной. Большой при неправильном сжатии грозил устроить на пустыре такое представление, после которого пришлось бы придумывать новое место для экспериментов.

Зато когда получалось, результат был серьёзным: большой кристалл светил не ярче всех, а глубже.

От него расходилось ровное золотое давление, не такое живое и