Правнук Петра - Алексей Лапышев

Грохот выстрела бил в грудь. Пороховой дым щипал глаза. После нескольких попыток плечи начинали ныть, пальцы уставали, а мишень вдруг превращалась не в круг на доске, а в далёкую, упрямую точку.

Я следил за всеми.

Не как судья.

Как человек, который уже начал чувствовать: эти люди могут стать не просто друзьями. Они могут стать опорой. Не мне одному — стране, которую мы собирались менять.

И от того, насколько хорошо они научатся думать, держаться, доверять друг другу, зависело слишком многое.

По итогам тестов не было победителей и проигравших.

Были сильные стороны.

И слабые.

У Бориса — порыв, храбрость, конница, люди. Но нужно терпение.

У Михаила — порядок, право, расчёт. Но нужно учиться видеть не только схему, но и сердце человека.

У Николая Юсупова — языки, дипломатия, понимание мира. Но иногда решение надо принимать до того, как все слова будут подобраны.

У Черкасского — скорость и интуиция. Но без дисциплины даже самый смелый рейд заканчивается могилой.

У Льва — техника, прочность, снабжение. Но хитрый враг редко приходит туда, где его ждут.

У Александра — дальний взгляд. Но иногда надо уметь действовать сегодня, а не после трёх подготовленных докладов.

У Ефрема — личная верность и сила. Но люди идут за командиром не только в атаку, им ещё нужно объяснить, зачем они идут.

У девушек всё было так же: каждая сильна по-своему. И каждая должна была стать ещё сильнее.

Вечером, когда мы сидели в малой столовой Шереметевых, усталые, голодные и довольные, я смотрел на них и думал:

— Вот они. Первые.

Пока ещё молодые.

Пока ещё не до конца понимающие, во что ввязались.

Но уже свои.

И это было важнее любой оценки.

Глава 7. Новый вызов

20 сентября 1761 года

Санкт-Петербург

Дворец Шереметевых

Через несколько дней после тестов я пришёл к Петру Борисовичу Шереметеву с просьбой, которая ещё недавно показалась бы мне безумной.

Хотя, если честно, после космической станции, порталов, Кубы шестнадцатого века, пиратов и разговоров с Локи у меня давно сбилась шкала того, что считать безумным.

В кабинете Шереметева пахло деревом, табаком, бумагой и холодным осенним воздухом. У окна стоял сам хозяин дома. Рядом сидели Василий Михайлович Долгоруков, Борис Григорьевич Юсупов, Александр Александрович Бекович-Черкасский, Прокофий Демидов, Григорий Строганов и Степан Ефремов.

Собрались все семеро.

Аня сидела чуть в стороне, рядом с матерью. Варвара Алексеевна Шереметева смотрела на меня внимательно и, кажется, уже заранее знала: сейчас я скажу нечто такое, от чего взрослым придётся перестать считать нашу затею детской забавой.

Я положил на стол семь небольших половинок старых серебряных монет.

Они легли тихо.

Но в комнате стало ещё тише.

Каждая половинка была разной. На одной — след старого герба. На другой — едва различимый корабль. На третьей — край двуглавого орла. На четвёртой — буквы, стёртые временем.

Когда-то эти монеты были разломаны надвое.

Одна половина оставалась у того, кто обещал.

Вторая — у того, кому обещали.

Я выдохнул.

— Мне нужно найти людей. Есть вероятность, что сейчас они в Петербурге или неподалёку.

Пётр Борисович медленно сел за стол.

— Кого именно?

— Багратионов из Грузии. Бакихановых из Баку. Крайцеров из Кёнигсберга. Шнайдеров из Риги. Кумани из Керчи. Ивановых из Архангельска. Кимов из Охотска.

Прокофий Демидов поднял брови.

— Широко берёшь, Дан Петрович.

— Не я. Жизнь.

— И зачем они тебе?

Я взглянул на Аню.

Она кивнула едва заметно.

— Если найдёте их, передайте каждому половину монеты. И скажите два слова.

Я провёл пальцем по холодному серебру.

— Рус вернулся.

Никто не переспросил.

Вот это и было самое важное.

Они не понимали всего. Не могли понимать. Но уже видели слишком много странного: смерть почти, воскресение, нашу подготовку, наши знания, то, как Аня иногда говорила вещи, которые не должна была знать, то, как я смотрел на карты будущей России не как на мечту, а как на работу.

И всё-таки они сделали выбор.

Не потому, что им обещали золото.

Не потому, что они были наивны.

А потому, что Россия стояла на краю перемен. И люди такого масштаба всегда чувствуют, когда история начинает двигаться быстрее обычного.

Василий Долгоруков первым взял одну из половинок монет.

— Выясним.

Пётр Борисович кивнул.

— Найдём, если они здесь.

— А если не здесь? — спросил Юсупов.

— Значит, найдём там, где они есть.

Степан Ефремов усмехнулся.

— Хороший ответ.

Я помолчал и добавил:

— И ещё одно.

Теперь смотрели все.

— Нужны люди. Верные. Не слуги — или не только слуги. Для начала по три человека к каждому из нас. Парням и девушкам. Не слишком старые. Не дети. Те, кто умеет молчать, держать слово, работать руками и не бросит, если станет трудно.

Прокофий Демидов хмыкнул.

— Маленькие дружины, значит.

— Да.

— И что, тоже учить будешь?

— Будем.

— Чему?

— Думать. Стрелять. Слушать. Не бояться. И не лезть вперёд без нужды.

Степан Ефремов посмотрел на меня с одобрением.

— Вот последнее особенно трудно.

— Я знаю.

Пётр Борисович долго смотрел на меня.

Потом сказал тихо:

— Ты ведь понимаешь, Дан, что после такого назад уже не вернуться?

Я встретил его взгляд.

— Понимаю.

— Это будет уже не игра молодых людей.

— Я знаю.

— И опасность придёт настоящая.

Я