Фантастика 2026-171 - Игорь Валерьевич Минаков

— С ВНОС только что доложили, что слышат множественный звук танковых моторов, Герман Капитонович, — сказал я. — Потому не удивлен. Готовьтесь встречать дорогих гостей.

Начштаба вышел, а я еще раз перечил шифровку. 19-й мехкорпус Фекленко, один из самых боеспособных на Юго-Западном фронте, был укомплектован по штату, имеет новую технику, обстрелян в боях под Дубно. 22-й мехкорпус Кондрусева был чуть слабее, но тоже крепкий орешек. Вместе — это колоссальная сила.

— Сироткин, — окликнул я адъютанта. — Дай-ка мне сведения по немецким группировкам. И извести товарищей Еременко, Маландина, Мехлиса, Климовских, всех начальников отделов, что через полчаса будет совещание.

Пока названные товарищи собирались, я размышлял о том, куда направить эти корпуса, чтобы использовать их на полную катушку. Вариантов было несколько, но правильный только один. Немецкие танковые клинья Гота и Гудериана уже сжимали кольцо вокруг Минска.

Их пехота отстала, тылы растянулись, фланги оголены. Если ударить сейчас, свежими силами, не в лоб, а во фланг одному из клиньев, можно будет, если не разорвать кольцо, то хотя бы заставить немцев замедлить наступление.

Пытаясь перегруппироваться, они неизбежно потеряют темп. А потеря темпа для блицкрига — это начало конца. Фрицы и так уже порядком увязли в нашей обороне, особенно, по сравнению с предыдущей версии истории, а уж если нам удастся отбросить их от Минска!

Когда командиры собрались, я коротко ввел их в курс дела. По глазам было видно, что все уже в курсе. Лица посветлели. В движениях и жестах появилась уверенность. Как бы не впали в другую крайность. Не появились бы у них шапкозакидательские настроения.

— Вопрос один, — сказал я, обводя взглядом присутствующих. — Куда направить прибывающие механизированные корпуса, чтобы использовать их с максимальной пользой?

Маландин первым склонился над картой. Ткнул карандашом в район северо-западнее Минска.

— Если ударить здесь, — произнес он, — во фланг 3-й танковой группе Гота, мы можем отсечь ее передовые части от основных сил. Гот сейчас рвется к Минску с севера, его коммуникации растянуты, пехота отстала на полсотни километров. Если мы ударим свежими силами, он вынужден будет либо останавливаться, либо отводить танки для прикрытия флангов.

Заметно повеселевший Климовских возразил своему коллеге:

— А если ударить по Гудериану? Он наступает с юга, его фланги тоже не прикрыты. И если мы собьем ему темп, то 4-я армия Коробкова получит передышку и сможет укрепиться на Березине.

Мехлис молчал, но я видел, как он качает головой, похоже, прикидывая политические последствия каждого варианта. Понятно, ему, как члену Военного совета, важно было не только военное, но и моральное значение удара по прущим на Минск немецким войскам.

— Полагаю, что имея в запасе два мехкорпуса, — заговорил Ерёменко, — мы можем ударить одновременно и по Готу и по Гудериану.

Я дал возможность высказаться и командирам меньшего ранга. Каких-либо, отличных от уже прозвучавших, предложений не последовало, в основном говорили о деталях. Когда участники совещания выдохлись, слово взял я.

— Удар будем наносить здесь, — сказал я. — По Гудериану, но не во фланг, а в стык между его танковой группой и пехотными дивизиями, которые плетутся, вернее, пробиваются позади. Вот этот коридор, — я обвел район между Минском и Бобруйском, — сейчас практически пуст. Немецкие танки ушли далеко вперед, их пехота еще не подошла. Если мы бросим сюда мехкорпуса, мы ударим по коммуникациям Гудериана, перережем его снабжение, создадим угрозу окружения его передовых частей. Он вынужден будет разворачиваться, оттягивать танки с минского направления для защиты тылов. А это даст нам время.

Генерал-лейтенант Маландин возразил:

— Опасно, Георгий Константинович. Если немцы успеют подтянуть пехоту, наши корпуса сами могут попасть в окружение.

— Могут, — согласился я. — И все-таки если мы не рискнем сейчас, Минск падет через три дня, и тогда немцы получат базу для выхода на оперативный простор. А если мы ударим и заставим Гудериана оглядываться назад — мы выиграем неделю, а то и две. За это время подойдут резервы из глубины, 3-я и 10-я армии выйдут из окружения, и мы сможем организовать оборону по Днепру. — Я обвел взглядом присутствующих: — Кто против?

Никто не ответил. Армейский комиссар 1-го ранга только одобрительно кивнул.

— Значит, принято, — подвел я черту. — Товарищ Маландин, готовьте приказ о встрече и распределении корпусов. Свяжитесь с Фекленко и Кондрусевым, объясните обстановку, передайте мои указания. Время прибытия, ориентировочно, завтра-послезавтра. К этому моменту у нас должен быть готов план удара. Все. Работаем.

Штаб загудел, как потревоженный улей. Офицеры разбежались по местам, связисты начали передавать по рации и полевым телефонам новые приказы, посыльные мотались между отделами. Я отошел в угол, где стоял на столе были горячий чайник и блюдце с карамельками.

Сироткин подошел неслышно, спросил тихо:

— Товарищ командующий, может, хоть час поспите?

Я покачал головой, прикладываясь к кружке:

— Некогда спать, сержант. Теперь самое главное начинается. Есть шанс сломать хребет фашисту на нашем направлении… — Я не договорил, допил чай одним глотком. — Пусть свяжутся с Фекленко и Кондрусевым, поторопят их.

Сироткин козырнул и исчез. А я снова подошел к карте, глядя на тот самый коридор между Минском и Бобруйском, куда должны были ворваться свежие танки с моего родного Юго-Западного фронта.

Гудериан, умный, хитрый, опытный панцер-генерал, наверняка, уже потирает руки в предвкушении скорого взятия Минска. Он не ждет удара с тыла. Он уверен, что все наши резервы либо разгромлены, либо задействованы на других участках.

Он не знает, что русские умеют перебрасывать силы с одного направления на другое быстрее, чем немецкие штабисты успевают менять карты.

— Посмотрим, герр Гудериан, — хмыкнул я. — как вы запоете, когда ваши тылы начнут подгорать.

Штаб 2-й танковой группы Гудериана, район южнее Минска. 16 июля 1941 года.

Командующий 2-й танковой группой генерал-полковник Хайнц Гудериан сидел у открытого окна штабного автобуса, вдыхая теплый вечерний воздух, пропитанный запахом пыли, бензина и дыма, поднимающегося над горящей деревней.

В руках он держал бокал с французским коньяком. Это был его личный трофей, захваченный в одном из городков под Парижем еще в сороковом году. Обычно Гудериан позволял себе такое лишь после особенно удачных операций. Таких, как ныняшняя.

На столе за его спиной лежала карта, испещренная победными синими стрелами. 2-я танковая группа, его любимое