Фантастика 2026-171 - Игорь Валерьевич Минаков

кому жить, кому умирать, куда бросить последний резерв, где сжать зубы и сдержаться. Здесь тоже льется кровь, только до поры невидимая. И если ты сейчас побежишь на передовую, кто будет вместо тебя здесь? Кто будет приносить мне чай и свежие донесения, кто будет от моего имени передавать приказы, кто будет помнить все позывные и пароли?

Сироткин молчал, опустив голову.

— Я тебя не отпущу, — сказал я твердо. — Потому что ты мне нужен здесь. Понял? Нужен. Не только как адъютант, но и как человек, которому я доверяю. Мне некогда привыкать к новому человеку, некогда его воспитывать. Обстановка не позволяет.

Он поднял голову, и в глазах его я увидел не обиду, а что-то другое. Может быть, понимание. Может быть, облегчение. Видать, мысленно он уже бросался под немецкий танк со связкой гранат, а я ему подарил жизнь. Пусть и нелегкую.

— И еще, насчет совести… — сказал я, положив руку ему на плечо, чувствуя, как он вздрагивает. — Твоя совесть будет чиста, если ты сделаешь здесь все, что от тебя зависит. Чтобы там, на передовой, у людей были патроны, хлеб и приказы. Чтобы они знали, что штаб о них помнит, что о них думают, что их не бросили. Ты понял меня?

— Вас понял, товарищ командующий, — уже окрепшим голосом ответил сержант.

— Тогда тащи обед. И чтоб горячий был. А после обеда — связь с Москвой. Будем пробивать резервы для прорыва к окруженным. Работать будем всю ночь.

— Есть, товарищ командующий!

Он козырнул, развернулся и выбежал из блиндажа. Я смотрел ему вслед и думал о том, сколько же их таких — молодых, честных, рвущихся в бой, но прикованных цепью долга к штабным картам. И каждый из них тоже боец. Только война у них другая.

Мехлис, наблюдавший эту сцену со стороны, подошел ко мне и тихо сказал:

— Хорошо вы с ним, Георгий Константинович. По-человечески. А ведь могли бы и прикрикнуть.

Я усмехнулся:

— Лев Захарович, прикрикнуть я всегда успею. А таких, как он, беречь надо. Это костяк. Из таких армия стоит.

Мехлис кивнул. Через пять минут Сироткин вернулся с котелком дымящейся каши. Лицо у него было спокойное, руки действовали проворно. Видно было, что уже жалеет о своем порыве и потому старается изо всех сил.

Токио. 15 июля 1941 года.

Генерал-майор Катаяма вышел из своего дома, как обычно, ровно в шесть утра. Форма отутюжена, сапоги начищены до зеркального блеска, на поясе портупея с кобурой, в которой покоился пистолет «Намбу», на перевязи син-гунто образца 1934 года.

В связи с новой войной на Западе, старого служаку вернули в строй. У подъезда ждала служебная машина. Шофер распахнул заднюю дверцу. Обычное утро обычного генерала, если не считать того, что последние пять дней он жил с ощущением, будто ходит по лезвию меча.

Тревога поселилась в нем с того момента, когда на выходе его окликнул незнакомый молодой человек в штатском. Безупречный деловой костюм, котелок, трость. Щегольские усики приподнялись в улыбке.

— Покорно прошу простить меня, господин генерал-майор, — произнес щеголь, не поклонившись. — Я обознался.

Катаяма сдержанно кивнул и двинулся дальше. Аудиенция у императора не прошла для него бесследно. Каждое утро, просыпаясь, генерал-майор ждал ареста. Каждую ночь, засыпая, удивлялся, что еще на свободе.

Однако ничего не происходило. И постепенно, вопреки логике, в душе старого вояки начала теплиться надежда на то, что Сын Неба действительно услышал его. Неужели «Красная хризантема» получила негласное благословение свыше?

Машина тронулась, привычно нырнув в утреннюю сутолоку на улицах столицы. Катаяма откинулся на сиденье, прикрыл глаза. Годы брали свое и он с трудом поборол дремоту. Не нужно, чтобы шофер услышал его старческий храп.

Вчера было очередное собрание их общества, на котором профессор Като докладывал о реакции в университетских кругах на «нанкинские фотографии», Танака рассказывал о новых контактах среди армейского среднего офицерства. Дело двигалось.

Генерал-майор не заметил, когда машина свернула не туда. Очнулся только оттого, что шофер резко затормозил. Катаяма открыл глаза и увидел, что они стоят не у ворот штаба, а во внутреннем дворе какого-то мрачного бетонного здания с зарешеченными окнами.

— Где мы? — спросил он, но ответа не последовало.

Из дверей здания вышли четверо. Они были штатском, но двигались с той особой, неуловимой грацией, которая отличала оперативных сотрудников военной контрразведки. Двое подошли к машине, открыли заднюю дверцу.

— Генерал-майор Катаяма? — спросил один из них, сухой, подтянутый, с неприятным, цепким взглядом. — Прошу следовать за нами.

— По какому праву? — осведомился тот, хотя внутри у него все оборвалось. — Я генерал-майор Императорской армии, и…

— Ордер на арест подписан начальником Кэмпэйтай, — перебил его человек, протягивая бумагу. — Вы обвиняетесь в государственной измене, в шпионаже в пользу иностранного государства и в антигосударственной деятельности.

Катаяма взял бумагу, пробежал глазами. Все было оформлено по правилам. Печати, подписи, ссылки на статьи закона о защите государственной тайны. Смертоносная статья, не оставляющая обвиняемому по ней шансов на выживание.

— Это ошибка, — сказал он, поднимая глаза. — Я требую встречи с начальником Кэмпэйтай. Я требую…

— Ваши требования будут рассмотрены в установленном порядке, — сухо ответил сотрудник. — Прошу сдать оружие и следовать за нами.

Катаяма выбрался из салона, снял перевязь с мечом, порадовавшись, что это не родовой клинок, переходивший от отца к сыну триста лет. Протянул его человеку из Кэмпэйтай. Тот принял меч и передал помощнику. Генерал-майор медленно отстегнул клапан кобуры.

Он не помышлял о самоубийстве, действовал скорее на инстинкте, но цепкие пальцы контрразведчика перехватили его запястье.

— Без глупостей, арестованный! — предупредил тот и вежливо добавил: — Сюда, пожалуйста.

Катаяма двинулся в указанном направлении. Ноги слушались плохо, но он заставил себя идти ровно, не выказывая страха. Он думал только том, что его предали, но кто? Кто-то из своих? Или… Неужели сам император⁈

Внутри здание напоминало лабиринт своими длинными, нарочито запутанными коридорами с бетонными стенами, тусклыми лампами под потолком и запертыми дверями с номерами. Конвоиры молчали, только шаги гулко отдавались в тишине.

Генерала-майора привели в маленькую камеру. Здесь тоже были голые стены, цементный пол, а еще топчан с тощим матрасом и параша в углу. Зарешеченное окно под самым потолком едва пропускало тусклый серый свет.

— Раздевайтесь, — приказал один из конвоиров.

Катаяма молча снял мундир, рубашку, сапоги. Ему выдали арестантскую робу — грубую, серую,