Моя космонавтика и другие истории - Леонид Каганов

Несколько раз мимо проходил Тео, бросая на них желчные взгляды. Калиандра всякий раз улыбалась ему и звала присоединиться к разговору, но тот надменно отворачивался и уходил прочь.

В конце вечера Ильмар предложил Калиандре пожить у него, чтобы продолжить интересные разговоры. Он встал, чтобы поговорить об этом с хозяином, но ту же секунду перед ним откуда ни возьмись появился Тео, бледный и взволнованный.

– Она никуда не поедет! – заявил он. – Это моя женщина, и у нее в нашем доме много дел!

Ильмар недоуменно посмотрел на него, потом на Калиандру.

– Тео прав, я его женщина. И у меня здесь действительно много дел, – улыбнулась Калиандра и обняла Тео за талию.

Эту ночь они впервые провели вместе.

ГЛАВА 4

На совет в храм Посейдона пришли не все атланты, может быть, сотня, может, полторы. Отец рассказывал Калиандре, что совет проводят обычно каждую Луну и интересного там немного. Этот совет был созван Архарисом спешно – слишком много вопросов накопилось.

Храм Посейдона, что выглядел тусклым металлическим шпилем снаружи, внутри потрясал воображение. Калиандра знала, что он огромен, украшен статуями богов и животных из металлов и плоти, и некоторые способны двигаться, что внутри у него сплошной искристый орихалк, от которого светлее, чем днем. Перед началом Тео провел Калиандру по дальним углам разрешенной части храма – показывал исполинские трубы, питающие родник холодной и родник горячей воды всей Атлантиды, показывал двигающиеся фрески и небесную карту на потолке, показал даже алтарную дверь в святилище и место, куда прикладывают ладонь. Дверь на ладонь Тео не реагировала, но он путано объяснял, что так бывает и у знатных родов и может решиться с возрастом. На ладонь Калиандры дверь, разумеется, не реагировала тоже.

Наконец прямо из пола поднялись ряды сияющих орихалковых кресел, атланты расселись и начался совет.

Сперва шли хозяйственные вопросы – спорили о том, как наказать минойцев, от которых прибыли разбойники. Оказывается, минойцы уже успели прислать послов с извинениями и щедрыми дарами и клялись, что разбойники те не имели к ним никакого отношения. Минойцев простили, но проголосовали не пускать отныне данников в центральную гавань, а выделить им отдельное место. Лишь Геогор печалился, что руду придется возить к складам самим на слонах. У Калиандры было свое мнение о том, знал ли царь минойцев о своих разбойниках, но, к счастью, от нее никто не требовал объяснений.

Затем обсуждали, где хранить китовый жир и нужно ли строить кольцо от выбрасывающихся дельфинов. Потом обсуждали стаю охранных грифонов с башни второго кольца, которые вдруг взбесились и ночью задрали двух пегасов из конюшни пекаря.

Затем вышел Мнемархон – сухонький старичок с тонкой птичьей шеей, поросшей редким седым волосом. На его плече сидела большая птица ярчайших пестрых цветов с большим хохолком и горбатым клювом. Мнемархон долго рассказывал, что его новая птица уже умеет говорить целых три слова: «кушать», «храм» и «наука». Мнемархон щекотал птицу костлявым пальцем, но та лишь вертелась, чесалась клювом и никак не хотела говорить. Потом наконец произнесла: «Ук-ук! хрррам!», и в зале вежливо похлопали.

Затем на сцену взобрался Глорифант и принялся кричать, что говорящая птица – вздор, а родить следует малых хищных зверей, невидимых простым глазом, и это все будет, как только он, Глорифант, станет премьером космоса. Его терпеливо выслушали, а затем начался шум: кто-то в зале захлопал, кто-то оглушительно засвистел, все повскакивали с кресел и принялись спорить, а где-то вспыхнула драка.

– Атланты, опомнитесь, вы ведете себя как звери! – метался Ильмар, пытаясь разнять дерущихся. – История еще не знала драк в храме Посейдона! Неслыханное кощунство!

Наконец все утихло, спорщиков выкинули из храма.

Тогда вышла Зеномаха, ведя перед собой кресло-колесницу из орихалка, но с большими деревянными колесами, как от телеги. В кресле сидел старик Архарис. По залу пронесся вздох грусти – Архарис был совсем плох: глаза него ввалились внутрь, лицо было желтым, губы – растрескавшимися, а руки мелко дрожали, сжимая поручни кресла. И лишь голос его был все так же силен. Зал почтительно стих.

– Атланты, – начал он свою речь, – я много думал, читал знамения и знаки. Мы, дети богов, великий город Атлантида и великий город Гиперборея, много веков жили, презирая все, кроме добродетели. Ни во что не ставили богатство и почитали груды золота и орихалка за досадное бремя. И верили, что наша цивилизация будет цвести, пока не погаснет Солнце. Но древние пророчества говорили, что она погибнет раньше Солнца. Я всю жизнь верил, что Атлантида погибнет, когда ослабеет унаследованная от богов доля, многократно растворяясь в смертной примеси, и мы утратим благопристойность. Я и сейчас верю в это. Друг моей юности, мудрейший Софарис, говорил, что Атлантида погибнет еще раньше: если мы утратим благопристойность, среди атлантов прорастет заносчивость и невежество, а научные гимнасии превратятся в места упражнений для мужей и коней. Вчера я говорил с его дочерью – она принесла плохие вести и считает, что Атлантида погибнет в самое ближайшее время – от небесного гнева богов. Я хочу, чтобы вы выслушали ее, атланты, и мы вместе примем решение…

Он взмахнул слабой рукой. Зеномаха увезла кресло-колесницу вглубь, а на помост из орихалка поднялась Калиандра.

– Это же химера! – заорал Глорифант. – Долой!

Но Калиандра не удостоила его взглядом и начала говорить. Она рассказала все, что говорила вчера Архарису, и даже больше. Она рассказала про эпидемии безумства в племенах диких земель, что начались год назад в южных широтах, про войны племен, кровавых каннибалов и спятивших проповедников. Она велела принести световое перо, о котором слышала от отца, и рисовала на потолке формулы небесной математики. Она рассказывала о том, как просто сделать серебряную шапку самому и как надо их просто сделать много, много-много, на всех атлантов, на всех гиперборейцев, а если хватит сил, то и на всех несчастных людей, жителей диких земель, ибо слава и миссия атлантов быть примером и хозяином, и кто позаботится о людях и зверях, если не атланты? Она замолкла, лишь когда поняла, что зал начал уставать.

И тут же на помост вылез Глорифант.

– Это химера! – повторил он, указывая пальцем.

– Я передаю слова моего отца.

– Да мне наплевать!

– Ты никогда не посмеешь плюнуть в лицо дочери Софариса! – ответила Калиандра и усмехнулась.

Глорифант захохотал и плюнул ей в лицо. Калиандра вытерла лицо белоснежным платком с синей вышивкой, аккуратно