Моя космонавтика и другие истории - Леонид Каганов

Тут же на сцену вылез Геогор и залепил Глорифанту пощечину:

– Как смеешь вести себя так на помосте совета!

Их разняли и увели со сцены. Тео встретил ее и обнял:

– Я говорил, что тебе не надо было идти!

– Я знаю, что делаю, – отмахнулась Калиандра.

Зеномаха снова выкатила кресло-колесницу с Архарисом. И сердце Калиандры забилось, когда она увидела на его голове серебряную шапку – не такую грубую, как у нее, более тонкую, изящную, царственную. Значит, Архарис поверил, успел распорядиться, и теперь все вслед за ним наденут серебро и войлок…

Но шапка была тяжела, и голова Архариса безвольно свешивалась к груди, будто он спал. Но как только кресло оказалось посреди сцены, он вскинул голову на подушку кресла и заговорил – тяжело дыша, с большими паузами. Голос его в наступившей тишине разносился эхом под сводами зала.

– Мы услышали то, что нам суждено услышать… И должны поступить так, как достойно поступать атлантам… Поэтому я созвал всех вас, детей богов… В славнейшую из обителей, утвержденную в средоточии мира, из которой можно лицезреть все причастное рождению… И я обращаюсь к собравшимся… с такими словами…

Он в очередной раз умолк и молчал долго-долго. Так долго, что Зеномаха подошла, склонилась, взволнованно взяла его руку, а затем тихо-тихо произнесла, но услышали все:

– Мудрейший Архарис закончил свой путь.

Совет шумел – там составляли списки для голосований, кто может стать главой совета, кто хочет и кого предлагают. И сразу шли голосования – атланты поднимали руки, а писари заполняли свитки. Все были оживлены, все шумели и спорили до хрипоты, а на помосте все так же стояло кресло-колесница с Архарисом, чью голову накрыли тканью прямо поверх серебряной шапки. Казалось, он до сих пор смотрит из-под ткани в зал с горечью и осуждением. Про Калиандру и ее речь все забыли абсолютно, будто она не говорила ничего.

Калиандра стояла, закрыв лицо руками.

– Почему ты на меня не обращаешь внимания? – допытывался Тео, пытаясь ее обнять. – Это делает меня печальным!

– Тео, милый, я не смогла ничего, отец был прав, – всхлипнула Калиандра. – Он говорил, что уже поздно, Атлантиду не спасти, и никто уже ничего не услышит. Все было зря, Тео, я зря здесь…

– Подожди, а как же я?

– Ты тоже сделал, что мог, Тео. Я же всю голову сломала, как так подстроить, как так придумать, как схитрить, чтобы попасть к Архарису и заговорить с ним! А ты меня отвез к нему почти без моих подсказок!

Тео резко отстранился.

– Вот оно что! – закричал он. – Я понял! Понял, от чего у меня такая тяжесть на сердце! Ты просто использовала меня! Тебе нужен был Архарис! Я для тебя никто, возничий, пегас!

– Тео, опомнись! – закричала Калиандра. – Я же люблю тебя! Я полюбила тебя с той минуты, как впервые увидела! Я же с тобой и только с тобой!

– Не подходи ко мне! – заорал Тео, оттолкнул ее и бросился прочь из храма.

Калиандра кинулась за ним.

Она догнала его, и говорила с ним, и обнимала, они ходили по набережным, но Тео оставался безутешен. Он то сжимал зубы и бледнел, то начинал ругаться, то плакал. А в какой-то момент сорвал с себя плащ и бросил в море с парапета – белая плоская шкура неловко шевелила в воздухе изящными когтистыми лапками, мелькнули напоследок недоуменные черные глазки на мордочке, – и море поглотило его целиком, даже пузырей не всплыло.

Калиандра довела Тео до дома, уложила в постель и приготовила горячей фруктовой воды. Но Тео отвернулся от нее, закрылся с головой шелковой тканью и ничего не отвечал.

Тогда Калиандра бросилась в храм Посейдона. Здесь было не пробиться: собрались почти все жители Атлантиды, все галдели и ссорились. Калиандра протиснулась внутрь, увидела Ильмара с Геогором и встала рядом с ними.

– Анатем не выходит, – торжественно объявлял писарь с помоста, зачитывая список. – Месарис не выходит. Семиген не выходит. Остаются двое: Зеномаха и Глорифант.

– Ну и за кого теперь? – растерянно сказал Геогор. – Зеномаха же врач. Если она станет целые дни заниматься Советом, кто будет нас врачевать?

– Да какая она врач, – отмахнулся Ильмар. – Она даже про лечение песком не слышала. Она женщина – вот в чем дело. Что станет с Атлантидой, если у нее случится женская истерика? Если б я имел право голоса в Атлантиде, я…

– Глорифант сказал, – доверительно обернулся к ним бородатый детина, – что она и отравила Архариса!

– Последнее голосование! – объявил писарь. – Кто за Зеномаху?

Калиандра видела, как поднимаются над толпой руки – много, достаточно много, то тут, то там, везде, больше половины зала.

– Кто за Глорифанта?

Взметнулся целый лес рук – Калиандре показалось, что на этот раз руки поднял весь зал. А следом послышался торжествующий крик:

– Я-я-я!!! Я премьер космоса! Теперь я сделаю все как надо! Мы украсим золотом все дома Атлантиды! Мы уничтожим всех китов! Мы найдем и бросим в темницы всех пекарей, которые жалеют муку для хлебов, у нас снова будет вкусный хлеб! Мы заставим жадных гиперборейцев вернуться к нам в Атлантиду, или пусть сдохнут!

В зале царило ликование, все прыгали, махали руками, с Калиандры чуть не сбили шапку.

– Но как?! – недоумевала она. – Но почему?

Она встретилась глазами с Геогором.

– Пекари обнаглели, – подтвердил тот.

ГЛАВА 5

Калиандра осталась жить в доме Геогора, но на нее никто больше не обращал внимания, кроме Тео. Он то требовал внимания, то лежал лицом к стене, то переставал с ней разговаривать, то рыдал и обвинял.

Небесные сияния теперь были в небе каждый вечер, все чаще вспыхивали разряды молний без гроз, и в воздухе плыл тонкий запах электричества, знакомый Калиандре по лаборатории отца.

Калиандра нашла в подвале дома старую серебряную утварь и хотела смастерить несколько шапок, но быстро поняла, что она никого не сможет уговорить их надеть.

Поэтому она просто ходила по улицам Атлантиды, куда мечтала попасть с детства, и пыталась вдохнуть полной грудью все то, что веками было родиной отца и очагом цивилизации и что сейчас рушилось на ее глазах. И страшнее всего была та скорость, с которой все рушилось. Там, где еще вчера журчали фонтаны и простирались мраморные набережные, теперь валялись мусор и нечистоты – гориллы-уборщики забыли про свои обязанности. На башнях протяжно выли грифоны, устраивая воздушные драки. В городе начались поджоги – жгли дома пекарей и гиперборейцев. Шапка почему-то не привлекала к ней внимания, а словно даже отвлекала –