Фантастика 2026-147 - Максим Шаравин

Петровны — капитанши из Сямжи. Ей, бедной, попался вопрос о Первой русской революции и о роли партии в начале Великой Отечественной войны. Вопросы-то простые! Но она смотрит на меня умоляющим взглядом, как не помочь?

Тем более, что я тут считаюсь умным. Я скромно не возражаю.

Вера Петровна (жалко, что она не Вера Павловна), служит инспектором разрешительной системы в маленьком райотделе в Сямже. Не знаю, сколько ей лет, но у нее дочка на втором курсе Вологодского педа. И сама капитанша во время сессии живет в общежитии у дочери на Горвалу. Как я полагаю, годиков ей за сорок с хвостом. Стаж, скорее всего, она выслужит раньше, чем закончит учёбу. Не знаю — на кой ей высшее юридическое образование, но коли учится, значит надо. Может собирается после выхода на пенсию податься в адвокаты или юрисконсульты?

Быстренько написал ей и о тяжкой доле русских рабочих — 14-ти часовой рабочий день, без выходных, нищенская зарплата. И о том, что 9 января 1905 года они вышли на мирную демонстрацию, которая была расстреляна. Значит — была расстреляна вера в царя, и вся Россия покрылась баррикадами. И о роли партии в начале войны все очень просто. После вероломного нападения Германии, наша партия сплотила, организовала советский народ на борьбу. В принципе, все так оно и было, но для широкого освещения проблемы времени нет, а для ответа ей хватит.

Наш Николай Агафонович Савинков внимательно слушает товарища майора в зелёной форме. Тот из «бронешланговых войск» — так один наш остряк называет пожарных. Вот уж этим-то юридические науки точно ни к чему. И тем не менее таких у нас в группе несколько.Майор уверенно читает с листа добросовестно списанный текст. Николай Агафонович согласно кивает. Ещё бы! Он целых три раза покидал наш класс якобы покурить, чтобы уж все-все успели подготовиться, как следует. Он и так видит нашу братию насквозь и понимает, кто чего стоит. Майор не отрывается от бумажки, голос дрожит то ли от волнения, то ли «с бодуна». Мощный выхлоп долетает даже до меня. Николай Агафонович молча берёт зачётку, что-то там рисует. По просветлённому лицу пожарного понимаю — «уд»! «Госоценка». Ура!

Дальше — моя очередь. Бодренько начал о съезде, но меня прервали и предложили перейти ко второму вопросу. Ладно. Я успел только изложить, что в области сельского хозяйства наша коммунистическая партия приняла решительный курс на создание крупных земледельческих хозяйств, что было изложено на 15 съезде ВКП (б)…

— Достаточно. Пять.

Что, и это все? А я-то готовился. А в прошлой жизни у меня по истории КПСС была «четверка». Расту.

Вышел в коридор и решил подождать результатов сямженской коллеги. Надеюсь, тройку-то ей поставят?

Вскоре из кабинета выскочила донельзя счастливая капитанша.

— Лё-а-ша, а у меня че-ты-ре, — сообщила Вера Петровна своим характерным говорком, растягивая слова. — Бы-а-ла бы я помоложе — так бы тебе и дала…

Хм… Помоложе. Не сказал бы, что она выглядит слишком старой. А в башке у меня еще остался прежний Алексей Воронцов, которому шестьдесят пять. Что такое для шестидесяти с хвостиком сорок лет? Юница. Но меня не проведёшь. Понимаю, что во-первых, Вера Петровна попросту шутит. Знаю, что у нее муж есть, которого она любит. А во-вторых, у меня есть невеста. И я изобразил руками нечто витиеватое, могущее означать всё, что угодно.

— Ле-а- ша, а хо-о-чешь со мной в театр сходить? — поинтересовалась Вера Петровна.

А вот на это я согласный полностью.

— Хочу. — ответил без промедления. Помню, что в Вологде театр очень хороший и актеры классные. — Сколько с меня за билет?

— Ни-сколько. До-о-чке два билета дали бесплатно, но она говорит, что уже ходила, а второй раз уже не пойдет. Грустный спектакль. На-а-звание та-кое — «Живи и помни».

Название мне ни о чем не говорит, но отчего не сходить? Я бы и деньги заплатил, но, если бесплатно — вообще прекрасно.

Лучше бы я не ходил. Это оказалась инсценировка по повести Валентина Распутина «Последний срок».

Распутина я читал. И «Прощание с Матерой», и «Уроки французского», и «Живи и помни». Вещи, я бы сказал, не развлекательные. Но тут вообще очень тяжелая тема.

«Последний срок» — это срок для умирающей старухи Анны, которая ждет своих детей, чтобы попрощаться с ними. Почти все дети, за исключением младшей, самой любимой дочери Татьяны, приезжают. Старуха совсем плоха. Кажется, что она уже умерла — ей даже подносят зеркальце, чтобы проверить дыхание.

Актриса, которая играет Анну настолько убедительна, что кажется, что она вот-вот и на самом деле умрет на сцене[4].

И никто не знает, как себя вести с умирающей. Дочки плачут, сыновья пьют, заранее прощаясь с матерью.

Неожиданно, старой женщине становится лучше. Она встает и, даже начинает есть. И снова никто не знает, как себя вести. То ли радоваться выздоровлению матери, то ли огорчаться — мол, зря она их собрала.

Вера Петровна, сидевшая рядом, время от времени принималась рыдать. Потом говорила:

— Ле-а-ша, не могу больше. Пойду.

Но все-таки осталась на месте. Правда, пришлось пожертвовать ей носовой платок — свой собственный у капитанши промок насквозь. А мой — сравнительно чистый и почти свежий.

Но рыдала не только моя коллега. Наверное, половина женщин, что не сбежали в середине спектакля, и четверть мужчин.

Да и я примерял действие на себя. И на того Алексея Воронцова, которому далеко за шестьдесят (или уже под семьдесят?), и на этого, которому двадцать три.

Спектакль закончился. Я получил в гардеробе наши пальто, помог коллеге одеться, а когда мы вышли, то предложил:

— Вера, давай в рюмочную зайдем. Чисто в медицинских целях.

— Давай, — согласилась капитанша, приняв как должное обращение по имени и то, что женщинам в рюмочные ходить неприлично. Заведение не того калибра, прямо сказать. Зато деловито поинтересовалась: