Большой игрок 1 - Эрли Моури

донести до меня эту весть, как на улицу выскочил тот рыжий-губастый. За ним вприпрыжку его приятель в засаленном жилете, еще двое и долговязый мужик. Последний, наверное, в этой бригаде значился старшим.

Теперь стало совершенно ясно: драке быть. И пять против двоих — не очень доброе соотношение. Особо памятуя, что тело изнеженного господина Рублева мне как бы не родное, а возможности его нетренированных мышц очень скромные.

Глава 10

Искры из глаз

— Ни к чему тебе в это ввязываться! Беги! — настоял Сбруев, озираясь на молодцов, вылетевших из трактира.

— Вместе приехали, вместе уедем! — бросил ему я, и мысленно добавил: «Только бы не хотелось уехать в труповозках!»

Вот здесь Тимофей Ильич меня сильно удивил. Он хмыкнул мне в ответ, заорал точно раненый в жопу медведь и бросился к высыпавшим из питейной. На бегу успел повторить мне свое, настойчивое: «Беги, барин!». Затем наотмашь зарядил губастому в ухо. Так крепко зарядил, что губошлепа отнесло на стоявшего рядом парня — вместе они едва устояли на ногах.

Ну, если сам начальник лошадей бросился в бой, не стоять же мне в сторонке! В несколько шагов я подлетел к Сбруеву, как бы прикрывая его справа. С ходу изобразил длинный мидл-кик, целя подъемом ноги незнакомцу в печень. Нетренированное тело Рублева провело этот несложный удар слишком вяло. Акцента в ударе не было, но моему противнику хватило. Он охнул, вытаращив красные глазенки, присел. Его сосед, тот, что в сальной жилетке, опешил от моего финта, и я поспешил провести джеб правой, выбивая воздух из груди жилетника, ввергая его в еще более горестный ступор.

Вот дальше все вышло не так приятно, как начиналось. На удар долговязого я отреагировать не успел. Лишь слегка качнул корпусом назад, но его длинная рука догнала мою физиономию. Сноп серебряных искр рассыпался перед левым глазом. Ох, сука, вкусно попал! Я даже слегка поплыл. Отскочил, пока еще не чувствуя боли и наполняясь под завязку адреналином. Одновременно слыша сердитое фырканье лошадей Сбруева и выкрики зрителей и сочувствующих — они все большим числом высыпали из питейной. Краем глаза видел, как с двух сторон били извозчика, оттесняя его от меня. Сбруев — мужик здоровенный, но неповоротливый. Принимал неумелые удары кулаков без особого вреда, сам же отвечать не успевал или мазал. А потом заорал:

— Машка! Тарас! Сюда давай! Сюда, родимые!

Я сначала не понял, какую Машку он кличет. Сделал шаг в бок, два назад, увернулся от быстрого кулака и изловчился провести раунд-кик. Вышло скверно. При всем моем старании, всем моем достойном владении этой техникой, нога лишь описала неуверенную дугу. Стопой я едва задел грудь долговязого. Озадачил его, но не более. Как же хреново драться, когда твое тело столь непослушно! Хреново без должной растяжки, без бодрых реакций и пружинистой дури в мышцах! Ничего, если живыми выберемся, будут тренировки!

Долговязый отскочил. Под ржание лошадей, их близившийся топот, крики со стороны дороги, справа ко мне подбежал мудило в грязной жилетке. Я уклонился от его первого выпада, но пока я менял стойку, он успел крепко сунуть мне в бок, но поплатился, нарвавшись на мой апперкот. Вышло смачно и больно — мудак в жилетке упал на тротуар. Народ из массовки ротозеев у двери возбужденно зароптал. Долговязый, было двинувший ко мне, и еще один незнакомец, вдруг резко дали заднюю — поспешили к трактиру. Была на то причина.

Проехав поперек дороги, повозка Сбруева влетела на тротуар точно под третьим окном заведения «Ешь да пей!»

— Ату их, Машка! Ату, Тарас! — орал извозчик, отмахиваясь сразу от троих. Его лошаденка, пегая, та, что была в упряжке справа, едва не встала на дыбы, молотя в воздухе копытами, опасно наклоняя повозку. Гнедой гонь грозно заржал, влупил копытом по брусчатке и вытянул вперед голову, скалясь словно не конь, а здоровенный озлобленный пес.

Не знаю, обосрался или нет паренек, над которым мелькнули истертые подковы, но зрелище вышло до поноса грозное. Я воспользовался заминкой, длинным прыжком подскочил к долговязому, коротко кулаком впечатал ему под левую бровь. Все по-честному — глаз за глаз!

— Убью, выблядки! — заорал Сбруев, размахивая обрезком тяжелой трубы. Я не видел, каким чудом столь полезный прибор оказался в его руках. Вероятно, Тимофей хранил эту штуку в повозке, а воинственная лошаденка подвезла ее очень вовремя.

— Ладно! Все, хватит! Мир, Сбруя! — прошлепал разбитыми губами рыжий, отступая к двери.

— Мир? — переспросил я долговязого и, поторапливая его с ответом, резко сунул ему кулаком в пятак.

— Мир! Харэ! — хрюкнул тот, вытирая кровь, брызнувшую из носа.

Остальные как бы тоже согласились. Двое лежавших на брусчатке поспешили отползти к стене трактира.

— Ох и Машка! Настоящая боевая единица! — усмехнулся я, глянув на нервно фыркавшую лошаденку и относительно спокойного коня рядом с ней.

— Не первый раз выручает! — тепло признал Сбруев, морщась, поправил разорванную тужурку. — Давай, барин, в повозку! Не нравится мне тут! Люди какие-то злые! Ни пива, ни чаю тихо не попьешь!

— Ну, давай, — не имея возражений, согласился я. Подмигнул целым глазом девице, одной из двух изумлено смотревших на меня — наверное обе были из трактирных девок. — А что это вообще было? — полюбопытствовал я, запрыгнув в повозку и заняв место позади извозчика. — Какого они на тебя поперли?

— Да сволочи! Поганцы пьяные! — подбирая вожжи, Тимофей зло сплюнул. — Неделю назад я этого… Как его, дурня, Гаврошу, грязью обдал. Дождь тут шел, он стоял возле лужи на Каменской, а я мимо ехал с важным господином. Спешил, понимаешь ли. Вышло так, грязью его сильно уделал. Вот, паскуда, зуб на меня заимел. Пристал со своими дружками. Второй раз с ним цепляемся! Правда, первый разошлись без драки. А вы, господин Рублев, прямо того, слов нет! Одного ихнего уложили очень красиво! Даже подумать не мог, что вы, такой тихий и скромный, горазды на такие чудеса! Как вы так ногами махаете⁈

— Да так, машу потихоньку, когда приспичит, — уклончиво пояснил я. — Глянь, фингал у меня заметный? — я слегка толкнул его и повернулся, показывая физиономию.

— Чего? — не понял он. — А, синяк! Да, очень хороший! И глаз сильно заплыл! Вот Марфуша расстроится! Она же всегда сильно переживает за вас. Иной раз думаю, за вас она печется больше, чем за свою Лизку. Душевная баба ваша Марфуша!

— Сдается мне, она больше твоя, чем наша, — усмехнулся я, оглядываясь на «Богатей». Хотя повозка удалялась от памятного мне места, я успел заметить, что из дверей торгового дома