Системный Кузнец IX - Ярослав Мечников

Если тот решил, что дальше нам с ним идти некуда — я его не осужу. Он сделал больше, чем кто-либо мог, но неизвестность царапала. Не похоже это на него — исчезнуть молча. Рыжий скорее швырнул бы мне в лицо пустой флакон и сказал, что я безнадёжен, что больше ничего не сделать, чем просто не пришёл.

Я поднялся с лавки. Подошёл к бочке с водой, зачерпнул пригоршню — вода была ледяной и солёной. Плеснул в лицо, смывая пот и сажу. Соль защипала кожу, прогоняя сонливость.

Нужно сходить и проверить.

Вытер лицо краем рубахи и двинулся по тропе в сторону оливковой рощи. Под ногами хрустела мелкая галька, ветер шевелил волосы. Тропа виляла меж старых стволов олив. В роще вечер наступал быстрее. Густые кроны отбрасывали длинные тени, похожие на скрюченные пальцы.

С каждым шагом шум деревни и прибоя становился глуше, тонул в стрекоте цикад и шелесте листвы. Я шёл быстро. В воздухе висела пыль, запах нагретой за день земли и дикого чабреца, который Алекс так не любил, считая его «сорняком для коз».

Хижина вынырнула из-за густого куста розмарина. Я замедлил шаг и остановился в десяти метрах от плетня.

Тишина. Обычно уже отсюда слышно постукивание пестика о ступку или бульканье кипящих реторт. Обычно над крышей, крытой почерневшим тростником, вьётся струйка едкого дыма, пахнет серой, горечью и чем-то кислым. Сейчас труба была холодной — ни дымка, ни звука, кроме ветра, гуляющего в ветвях.

Я подошёл ближе, толкнул калитку, на сушильной раме под навесом висели пучки полыни.

— Алекс? — позвал негромко.

Ответа не было. Подошёл к двери, что была заперта. Поднял руку, чтобы постучать, но замер, прислушиваясь — внутри тихо.

Стукнул костяшками по дереву.

— Эй, Рыжий. Ты там?

Тишина в ответ.

Обошёл хижину кругом. С задней стороны, где трава росла выше пояса, было маленькое оконце, затянутое бычьим пузырём с крохотной щелью. Я приник глазом, щурясь в сумрак.

Внутри идеальный порядок. Длинный стол, заваленный инструментами, был пуст. Реторты вымыты и перевёрнуты вверх дном на тряпице. Очаг вычищен, на табурете аккуратной стопкой лежали книги. Лежанка заправлена.

Алекса не было. Я отстранился от окна и выпрямился, глядя на темнеющее небо сквозь ветви олив.

«Сдался», — подумал спокойно. Это логично — пять лет парень бился головой о стену, пытаясь сшить то, что, возможно, сшить нельзя. Мой последний процент — проклятый рубец в Нижнем Котле, стал его личным поражением. А Алекс не умел проигрывать — может, сегодня утром проснулся, посмотрел на склянки и понял: хватит.

Я вздохнул, чувствуя, как вечерняя прохлада касается лица.

Взгляд скользнул вниз, сквозь просветы в деревьях, где внизу лежала бухта. Вода уже стала чернильной, лишь редкие огоньки отражались в ней дрожащими точками.

И где-то там ждал Брок.

«Да или нет, Кай?» — звучал в голове хриплый голос.

Если лечение окончено, значит, я либо ищу практика стадии Пробуждения — не просто практика, а лекаря, либо остаюсь таким, какой есть — без Внутреннего Горна, без возможности влить в сталь душу, без силы, способной бросить вызов чудовищу.

Ковать оружие против Левиафана с таким изъяном невозможно. Чтобы пробить шкуру Духовного Зверя, нужна магия, вбитая в металл молотом Практика. Без прорыва барьера, я — просто хороший ремесленник.

Посмотрел на руки — в сумерках те казались серыми, словно вылепленными из глины.

Допустим, скажу «Нет». Странно, но облегчения от такого возможного решения не почувствовал. Наоборот, на плечи навалилась тяжесть.

— Ладно, — сказал вслух пустой хижине.

Надо найти Алекса. Если тот решил уйти или бросить это дело — пусть скажет прямо. Мы не чужие люди, чтобы исчезать по-английски.

Я развернулся и направился вниз по склону, где зажигались первые огни деревни и слышался людской гомон. Возможно, Рыжий там. У Норы или… да больше ему негде быть.

Тропа от оливковой рощи спускалась к деревне крутым зигзагом, под сапогами шуршал щебень. Обычно в этот час, когда солнце тонет в море, в деревне становится тихо. Рыбаки, уставшие от волн и соли, тянутся в таверну или по домам, к очагам и мискам с похлёбкой, но сегодня воздух дрожал от голосов.

Гул поднимался от колодезной площади, и был тревожным, с нотами раздражения и женского визга. Я нахмурился, ускоряя шаг.

Выйдя на утоптанный пятачок в центре поселения, сразу понял причину переполоха. Вокруг старого колодца собралась небольшая толпа — в основном женщины. Их было трое или четверо, но шума те производили, как рыночная площадь в Мариспорте. Пустые вёдра валялись на земле, а деревянный ворот колодца застыл, накренившись набок.

Толстая и ржавая цепь, кованная ещё, наверное, дедом Тито, лежала на камнях. Обрывок болтался на валу.

— О, гляди-ка! — раздался пронзительный голос Джины — жены рыбака, стоило выйти на свет единственного факела, воткнутого в землю. — Кай идёт! Лёгок на помине!

Женщины обернулись, взгляды — требовательные, уставшие и злые. Джина — крупная женщина с руками, привыкшими чистить рыбу быстрее, чем я кую гвозди, упёрла кулаки в бока.

— Ну, слава Морской Владычице, хоть один мастер с руками, а не с трясучкой! — выпалила та вместо приветствия. — Кай, ты погляди, что делается! Воды ни капли, ужин варить не на чем, детей мыть нечем!

Я подошёл ближе, кивнул женщинам.

— Вечер добрый. Что стряслось? Цепь не выдержала?

— Не выдержала⁈ — взвизгнула Джина, пнув пустое ведро. — Да она ещё утром еле дышала! Мы старосте Бартоло говорили: «Отдай Каю, пусть новый подвес сделает!» А он что? «Уважение», говорит! «Тито», говорит, «заказ нужен, чтоб духом воспрял, я ему уже отдал его неделю назад»! Неделю, Кай, неделю!

Она сплюнула на землю.

— Воспрял, как же! Напился, как свинья, работу бросил, а потом и вовсе в петлю полез! А мы теперь с сухими вёдрами стоим!

Старая Мара — самая древняя старуха в деревне — шамкнула беззубым ртом, кивая:

— Грех это, ой грех… Работу взял, а людей подвёл. Раньше за такое, бывало, и камнями гнали.

Я подошёл к вороту, потрогал обрывок цепи. Металл был старым, изъеденным солью и ржавчиной до сердцевины. Звенья истончились в местах трения. Это должно было случиться — железо имеет свой срок, как и люди.

— Мастер, — Джина шагнула ко мне, понизив голос. — Ты бы сделал, а? Мы ж знаем, что у тебя руки золотые. Твои-то крючки вон, три сезона