Таксист из Forbes 4 - Ник Тарасов

В её сером фоне на секунду что-то сдвинулось, как сдвигается земля под ногами, когда с горки начинаешь съезжать. Стальная нить вспыхнула ярче, болотное пятно по краю поплыло, не исчезло, нет, но стало мягче. На языке у меня к полыни добавилось что-то солоноватое, почти морское.

Я кивнул. Не повернувшись и не глядя в зеркало. Просто кивнул и чуть прибавил громкость — на одно деление, не больше, чтоб не спугнуть ни её, ни пацана, ни сам этот странный момент. Иногда лучшее, что можно дать человеку, — это пауза. Без советов, без «а вы попробуйте отдать его в музыкалку», без «у моей знакомой такой же был, и ничего, выкарабкались». Просто негромкий Майлз, подмосковная трасса в окне, и серый февральский свет, и всё.

«Кия» шла ровно, на круизе, я даже педаль почти не трогал. Кирюша сидел и слушал — по-настоящему слушал, я это видел по тому, как у него пальцы чуть-чуть подрагивали на синей пластмассе, в такт. Робот лежал на колене, нелепый, как маленький часовой. Наталья в зеркале моргнула — быстро, два раза подряд, и отвернулась к своему окну. До Подольска ещё минут двадцать. Я их, в общем-то, не торопил, ни себя, ни их, ни эту дорогу.

На объездную я не свернул — пропустил поворот, который сам собой выводит тебя ровным асфальтом до самой Революционной, и ушёл правее, в старый район, туда, где с шестидесятых годов лежит брусчатка, и где её, по ходу, никто с тех самых пор и не перекладывал ни разу, судя по всему. Крюк выходил километра в три, плюс-минус, по таксометру это лишних двести рублей, и я их мысленно списал, не глядя, потому что двести рублей — ну, в общем-то, не та сумма, из-за которой стоит сегодня дёргаться. «Кия» съехала с асфальта, и подвеска моя сразу заворчала — не зло, по делу. Швы между плитами шли ровно, как стыки на старой железнодорожной ветке где-нибудь под Узловой, и руль начал тихонько подрагивать в ладонях — так, что ты это даже не рукой чувствуешь, а локтями где-то, неуловимо.

Кирюша на заднем сиденье затих. Я это засёк не глазами даже, а кожей — пропал тот мелкий метроном корпусом, к которому я уже за двадцать минут как-то привык, как к фону. Скосился в зеркало. Пацан сидел ровно, робот в кулаке лежал, забытый, как ненужная вещь. Ладошка — маленькая, в каких-то детских царапинах, — аккуратно так легла на стекло, пальцы растопырены, и смотрел он в окно. Прямо. Не мимо машины и не мимо Подольска, а вот именно туда, куда мы едем. Впервые за всю дорогу, между прочим. И улыбнулся — коротко, на одну секунду, уголками рта, без зубов, без всякой там детской радости, как у детей бывает, когда игрушку новую увидят. Просто дрогнули губы и встали обратно. Но это была улыбка, а не рефлекс.

Наталья в зеркале поймала ртом воздух — маленький такой вдох, через приоткрытые губы, как будто её водой из ведра окатили в бане. И по щеке пошла одна слеза. Без всхлипа, без шморганья носом, без салфетки и без «ой, простите» — просто слеза, и всё, медленно так, как капля по окну, когда конденсат собирается. Интерфейс у неё мигнул сразу. Серая половая тряпка никуда не делась, само собой, — она такая годами копится, за мгновение её не выветришь ничем. Но сквозь неё пробилось узкое светло-голубое, как луч из щели в плотных шторах, когда полдень за окном, а ты только проснулся и щуришься. Тонкое, не широкое марево «всё будет хорошо», а вот именно лучик, узкий, на один палец. И по языку у меня прошло чем-то прохладным, чистой водой из колонки, без хлорки и без привкуса трубы. Это, я сразу понял, у неё была первая надежда не от врачей. Не от центра, не от логопеда, не от очередной методички с цветными кружочками за полторы тысячи рублей. От брусчатки. От работы подвески «Кии». Хрен знает, как это всё работает, и знать, в общем-то, не моё дело.

Я держал сорок. Чуть тронул педаль — вибрация пошла толчками, не ровно, и я тут же сбросил, выровнял, отпустил. Сорок и ровно, как по линеечке, чтоб не сбить ни его, ни её, ни этот хрупкий лучик. Себя ловил на том, что веду машину так, как везут только что прооперированных из больницы домой — не дай бог тряхнёт на ямке. Светофор. Жёлтый. Я бы успел и на жёлтый, по-хорошему, но остановился аккуратно. Посмотрел в зеркало — Кирюша ладошку со стекла так и не убрал.

— Наталья.

— Да?

Голос у неё был тонкий — не картон уже, что-то посуше, побумажнее, как страница в старой книжке.

— Я не специалист, вы меня извините. Я вообще таксист, у меня педагогического образования — ноль целых ноль десятых, прямо скажем. Но он сейчас на вибрацию среагировал. На брусчатку эту. Может, попробовать музыкальную терапию какую? Барабаны какие-нибудь. Джембе.

— Как-как?

— Джембе. Африканский барабан, ручной такой, между колен зажимаешь, ладонями по нему стучишь. Низкий звук, тело его чувствует, не только уши.

Зашуршал пакет. Она достала телефон, открыла заметки, и пальцы у неё подрагивали — мелко, как у меня тогда в «Берёзке», когда я Романова первый раз увидел. Я это дрожание понимал, что называется, изнутри. Это не от холода и не от страха — это когда внутри что-то сдвинулось, а тело ещё не знает, как с этим, собственно, быть.

— Как пишется-то? Дж…

— Джембе. Дж-е-м-б-е. В поиске вылезет, там одно слово, не ошибётесь.

Она написала. Перепроверила. Стёрла. Написала заново. Я не торопил — светофор ещё горел красным, у меня было время, и у неё, в общем-то, тоже. Зелёный. Я тронулся аккуратно, как с пирогом в руках, который из духовки только что вытащили.

До центра ехать оставалось минут пять, и я их тянул на тех же сорока, не больше. Кирюша ладошку не убирал, иногда чуть переставлял пальцы по стеклу — как по клавишам, я бы даже сказал. Майлз закончился, пошёл «All Blues», и я не стал переключать, пусть идёт.

Коррекционный центр оказался в обычной пятиэтажке, на первом этаже, с табличкой и пандусом, заваленным снегом наполовину — видать, дворник тут не самый прыткий, или его вообще нет, бывает. Я подъехал, заглушил двигатель. Наталья отстегнула пацана, он вылез сам, аккуратно, не попрощавшись, и робота не забыл — зажал в кулаке. Шапку поправила