Таксист из Forbes 4 - Ник Тарасов

ткани, аккуратно в зажимах лежали шампура. Не штампованные с рынка по сто пятьдесят рублей за штуку, а настоящие граненые, с деревянными ручками, с клеймом мастера на лезвии. Рядом — щипцы, нож, веер, маленькая деревянная баночка для соли, всё подогнано в свои пазы, на войлочной подложке. Ручная работа, по самому дереву видно, и по тому, как ткань сложена, я в этом, между прочим, разбираюсь.

— Лер. Это…

— С двадцать третьим февраля, Ген.

И сделала шаг ко мне.

Я её обнял. Она ткнулась лбом мне в плечо, и я почувствовал, как у неё под этим её серым худи стучит сердце — ровно, хотя, не так уж и ровно, если честно.

— Спасибо, Лер.

— Угу.

Я наклонился. Она подняла лицо. И мы поцеловались — без всяких там фейерверков, без скрипок за кадром и встающего за спиной солнца. Просто поцеловались, как целуются взрослые люди, которые долго ходили вокруг да около и наконец-то перестали валять дурака.

Лера чуть отстранилась, не разрывая объятий, посмотрела на меня снизу вверх — глаза смеющиеся, волосы слегка растрёпанные.

— Кстати. Основной подарок ждёт тебя дома.

— Лер. Ещё один?

— Ещё один. Я его, между прочим, специально к сегодняшнему дню заказывала. Искала, выбирала, надо сказать, очень долго.

— Лер, ну ты и так. Шампура — это ж, в общем, не подарок, это, считай, целый арсенал. И практичный к тому же. Сейчас вот как раз и опробуем. Пошли.

Янтарь у неё в ауре дрогнул чем-то лукавым, золотистая искра по краю стала ярче, никаких подтекстов, никаких вторых слоёв.

Дошли до «Киа». Я достал из багажника контейнер с мясом, пакет с углём и бутылку розжига. Лера стояла рядом и смотрела молча, без всяких комментариев

— Разжигай пока, а я сейчас вернусь, — бросила она и ушла обратно в дом.

Я остался один.

Мангал у неё был хороший, кованый, с толстыми стенками. Высыпал уголь, разложил поровнее, плеснул розжига — не жадничая, но и без фанатизма, чтоб потом мясо не пахло этой химией, как в шашлычной у вокзала. Подождал минуту, пусть пропитается. Чиркнул спичкой. Пламя пошло сразу — синее по низу, оранжевое поверху, ровное, без рывков.

Сел на лавку у мангала, локти на колени, ладони к огню. И вот тут меня и накрыло.

Не резко, не ударом — а так, как накрывает усталость к вечеру долгого дня, когда ты уже сел, и понял, что всё, дальше тело идти, в общем-то, отказывается. В голове само всплыло: «Геннадий, я думаю, что я ваш отец». Почему меня тогда так шарахнуло, спрашивается. Я же стреляный, в общем-то. Я в той жизни на переговорах сидел напротив людей, которые меня под бетон закатать вполне себе собирались, и не дёргался, ни ладошки мокрые, ни колени, ничего. А тут — звонок из Москвы, шесть слов, и колени у меня как у школьника на физкультуре, перед канатом.

Огонь шёл ровно. Я смотрел в него и думал, и думалось как-то медленно, по-стариковски, как будто кто-то у меня внутри чай заварил и теперь ждёт, пока настоится.

Да всё ведь просто, Петров. Просто, как утюг «УТ1000» из восьмидесятых.

У Макса не было отца. Прочерк в свидетельстве о рождении, мамино «он ушёл, не спрашивай», и всё, и закрытая тема на всю оставшуюся жизнь. Был я пацаном — видел, как у других. Витька с пятого этажа таскал во двор настоящий кожаный мяч, не наш дворовой резиновый «Чайка», который от любого гвоздя — пшик, и поминай как звали. И батя его, здоровый мужик в синем спортивном костюме «Адидас» с тремя полосками, выходил после работы — а работал он, по-моему, на заводе «Каучук», слесарем, — и ставил Витьку в ворота, и пинал ему мяч. Не сильно пинал, по-отцовски, чтоб пацан ловил. А я стоял у подъезда и смотрел. Не подходил, стеснялся. Делал вид, что мне вообще-то всё равно, я тут случайно стою, я по делу, мне сейчас домой надо. А внутри стояло такое тонкое противное нытьё, что я потом дома лез в холодильник «ЗИЛ» за варёной колбасой «Докторской» и жевал её прямо у открытой дверцы, чтоб этим жеванием перебить. Помогало, кстати, не очень.

У Гены — то же самое, только в его собственных декорациях. Где-то в его памяти, в той части, что мне досталась вместе с гастритом, мозолями и привычкой щуриться левым глазом сильнее правого, лежал ноябрь, лет восемь ему, наверное, было, может, девять. Школа, родительское собрание, и мама не смогла прийти — смена в библиотеке, не отпустили. Он сидел один на задней парте, разглядывал чернильное пятно на крышке, а Лёхин отец — Лёха-старший, не друг Лёха, царствие ему небесное, а отец пацана из параллельного «Б», — пришёл за своим, увидел Гену, подошёл и сказал: «Петров, ты чего тут сидишь? Подожди, я твоей маме передам, что у тебя четвёрка по математике вышла, молодец». И похлопал по плечу. Один раз похлопал, не сильно, мимоходом. Гена потом эту похвалу таскал в себе неделю — как медаль, которую никому не покажешь, но сам-то знаешь, что она есть, у тебя в кармане лежит.

И ни разу — на рыбалку с ночёвкой, с котелком, с этой ухой на костре, про которую все нормальные мужики байки травят. Ни разу — в гараж, посмотреть, как батя копается в карбюраторе на «Москвиче-412». Ни разу — «ну-ка, сын, подержи ключ на тринадцать, не на двенадцать, бестолочь». Ни Максу, ни Гене. Двое сорокалетних мужиков с разной биографией, с разными бабами, бизнесами, долгами и амбициями — а копни поглубже, под все эти слои, там сидит один и тот же пацан, и у обоих одна и та же незаклеенная дыра в одном и том же месте, как будто по чертежу делали.

Уголь начал светиться, по низу пошёл ровный жар, верхушки седели пеплом — пора было думать про мясо, а я всё сидел и думал совсем о другом.

И вот когда Романов сказал в трубку «я думаю, что я ваш отец» — это ведь попало сразу в две дыры. В мою, Максову, и в Генину, одновременно. Не сложилось, как два минуса в плюс по школьной арифметике за пятый класс — сложилось, как два минуса в один большой минус, удвоенный, с процентами за тридцать с лишним лет ожидания, как у нас в Сбере по вкладу «Накопительный», только наоборот. Тело Гены не знало про Макса, Макс не знал про Генино «Лёху-старшего» с его ладонью на плече