Ледовый Гамбит - Владимир Пайлодзе

было довольно свежо, если не сказать прохладно. Меня же Василий Иосифович, внезапно по-свойски подхватив под руку, без лишних объяснений потащил прямиком к массивному двухэтажному деревянному дому.

Сказать, что, переступив порог просторной комнаты, я был морально потрясён — это не сказать вообще ничего. Моё пятидесятилетнее тренерское прошлое и весь жизненный опыт XXI века в одну секунду превратились в пыль.

В глубине строгого, обшитого дубовыми панелями кабинета за массивным письменным столом, неторопливо раскуривая свою знаменитую трубку, сидел сам Иосиф Виссарионович Сталин. А напротив него, на самом краешке жестких стульев, испуганно втянув головы в плечи, примостились Самсон Глязер и Всеволод Бобров.

Посмотрев на меня своими знаменитыми, чуть прищуренными и непривычно умными глазами, Вождь народов едва заметно улыбнулся. Выпустив густую струю ароматного табачного дыма, он коротко кивнул в мою сторону и негромко, с характерным глубоким грузинским акцентом спросил у сидящих перед ним мэтров спорта:

— Этот?

Как два послушных китайских болванчика, великий хоккеист и легендарный фигурист мгновенно закивали головами и практически синхронно, сдавленными голосами выдавили:

— Да, товарищ Сталин. Он самый.

Иосиф Виссарионович не спеша отложил трубку на массивную малахитовую пепельницу, перевёл свой тяжёлый, проницательный взгляд с притихших мастеров на меня и негромко произнёс:

— Ну хорошо, товарищи. Вы свободны. Ступайте на воздух, отдыхайте. С молодым человеком мы побеседуем наедине.

Внутреннее оцепенение, сковавшее меня в первую секунду перед Вождем народов, внезапно улетучилось. На его место вернулся холодный, расчетливый разум взрослого тренера. Я выпрямил спину и по-военному четко произнес:

— Здравствуйте, товарищ Сталин! Владимир Ворон по вашему распоряжению прибыл.

Иосиф Виссарионович едва заметно улыбнулся, попыхивая трубкой:

— Кричать не надо, Владимир. Присаживайся к столу. Пока там на воздухе наши товарищи шашлык приготовят, мы с тобой немного поговорим.

Я послушно опустился на указанный мне тяжелый стул. Немного подумав, решил не изображать из себя напуганного школьника и устроился поудобнее, уверенно опершись на подлокотники.

Сталин тихо, иронично хмыкнул себе под нос, заметив это микродвижение:

— А ведь правду про тебя в докладах пишут… Наглец. Совершенно не стесняешься. Ну ладно, молодец, робеть перед начальством не надо. Рассказывай.

— Товарищ Сталин, а что именно рассказать? — спокойно спросил я.

— Всё, что знаешь, рассказывай.

Я мысленно взвесил каждое слово, понимая, на каком тонком лезвии сейчас стою:

— Я родился в…

— Это я и без тебя в твоем личном деле читал, — мягко, но властно перебил меня вождь. — Мне другое интересно. То, о чём ты с такой железной уверенностью говоришь. О том, что будет впереди. Ты ведь рассуждаешь об этом не просто так, будто где-то прочитал или знаешь, а вроде как… сам всё это лично пережил и прочувствовал. Ты с такой пугающей точностью говорил и о наших фигуристах, и о хоккеистах. А твои технические предложения… — Сталин медленно поднял трубку тяжелого телефонного аппарата на столе: — Пусть занесут то, что привезли.

Тяжелая дверь кабинета бесшумно открылась через несколько секунд. Внутрь четким шагом вошли двое сотрудников комендатуры в строгих синих кителях и бережно внесли на руках диковинные предметы: футуристический хоккейный шлем из литого пластика, коньки двух совершенно разных, невиданных для СССР видов, анатомическую хоккейную амуницию с плотными защитными чашечками. Они молча, аккуратно разложили всё это богатство на сукне стола прямо передо мной и так же бесшумно удалились.

— Это всё было изготовлено за эти дни на наших оборонных предприятиях строго по твоим эскизам, — Иосиф Виссарионович бережно коснулся пальцами полированного лезвия фигурного конька с зубцами. — Инженеры и технологи, которые это делали, в один голос утверждают: все эти вещи сконструированы со стопроцентным знанием дела, в них досконально учтены малейшие нюансы анатомии и биомеханики. Никаких аналогов в мире сейчас нет. У нас, понятное дело, отродясь не было, но и у проклятых капиталистов тоже ничего подобного нет. Более того, те наши торговые люди за рубежом, которых мы оперативно попросили осторожно разузнать в Канаде и Европе про товары, изображенные на твоих рисунках, теперь сами шлют шифровки. Иностранные фирмы умоляют нас предоставить им такие образцы или продать лицензии на их производство. Естественно, предлагают платить чистой валютой.

Сталин глубоко затянулся, и его проницательные глаза уставились на меня сквозь сизый табачный дым:

— Я только что, прямо перед твоим приходом, подробно говорил с товарищами Бобровым и Глязером. А моей дочке Светлане на домашний телефон со вчерашнего дня постоянно поступают слезные просьбы от Новожиловой и Толмачёвой — они требуют немедленно найти тебя и передать вас им на полное растерзание в секцию. Я думаю, ты не будешь со мной спорить, что все эти люди — величайшие знатоки своего дела в нашей стране. И все они в один голос утверждают: твои знания, умения и ледовая тактика абсолютно не соответствуют твоему паспортному четырнадцатилетнему возрасту. Я здесь сейчас даже не упоминаю о твоих песнях и музыке. Люди из Союза композиторов, которые краем уха слышали твои тетрадные записи, утверждают, что они гениальны, и тоже очень желают с вами познакомиться.

Вождь отложил трубку, оперся локтями о стол и тяжело, веско закончил:

— Так что ты мне на это скажешь, Владимир Ворон? Откуда у обычного читинского школьника всё это в голове?

«Да уж, Володя… Ну и много же ты ляпов наделал со своим всезнайством, — промелькнула в голове паническая мысль. — Слишком рано раскрыл карты. И что теперь остаётся делать?»

Я медленно поднял голову и посмотрел прямо в глаза Сталину — честно, открыто, без тени страха. Несколько минут в полутёмном кабинете царила абсолютная, давящая тишина. Мы молча буравили друг друга взглядами, словно взвешивая души на невидимых весах. Наконец Иосиф Виссарионович довольно, едва заметно кивнул, словно утвердительно решив для себя какую-то сложнейшую внутреннюю задачу.

— Говори всё как есть, Владимир, — негромко, но свинцово-веско произнёс он. — А мы здесь уже сами подумаем, как с этим быть.

— Всё, товарищ Сталин? — я сделал глубокий вдох. — Даже если то, что я скажу, будет для вас очень неприятно?

Сталин медленно отвернулся к окну, молча взял со стола свою трубку и принялся методично, не торопясь, забивать её табаком, потроша папиросы «Герцеговина Флор». Так же не спеша раскурил, выпустив сизый шлейф дыма, сделал несколько тяжелых шагов по ковру и снова повернулся ко мне. В его усталых глазах промелькнула вековая кавказская мудрость:

— Говоришь, будет неприятно? А судя по твоему выражению лица, парень, там окажется даже гадко… Да-а, задал ты мне задачку, читинский самородок.

Я понял, что это мой единственный шанс перехватить инициативу и отложить неизбежное до тех пор, пока мы оба не будем готовы: