Ледовый Гамбит - Владимир Пайлодзе

— Он наступит, радостный час:

Новый босс не минет и нас.

Но сомнений нету ни в ком,

Что он будет… умным, добрым и порядочным человеком.

По губам Берии скользнула хищная, понимающая усмешка. Финал я выдал мощно, с вызовом, беря финальный, вибрирующий в тишине кабинета мажорный аккорд:

— Если ж снова выйдет облом,

К урнам двинем мы всем кодлом,

Чтобы выбрать вместо него

Сами знаете кого…

Марк Фрейдкин не подвел — песня легла на сукно сталинского кабинета как идеально отточенный клинок. Когда затих последний отзвук струны, в огромном зале Ближней дачи воцарилась глубокая, звенящая тишина.

Я аккуратно опустил гитару на колено и замер. Глаза моих высокопоставленных слушателей заблестели каким-то неистовым, лихорадочным блеском. Они молча переваривали эту фантастическую, злую и невероятно глубокую философию власти, пришедшую из конца двадцатого века.

Берия медленно водрузил пенсне обратно на переносицу, его взгляд за стеклами стал пугающе острым. Он повернулся к вождю и негромко, со своим характерным мингрельским акцентом произнес:

— М-да… Сами знаете кого. Слушай, Коба, этот мальчик сейчас спел то, о чём мы с тобой наедине думаем последние тридцать лет. Жестокая правда.

Сталин глубоко затянулся, выбил пепел из трубки прямо в малахитовую пепельницу и тяжело, веско посмотрел на меня. На его лице больше не было улыбки. Наступало время того самого главного, ночного разговора, ради которого меня и оставили на этой даче.

— Смотри, Лаврентий… Не боится он нас, — негромко, с тяжёлой ухмылкой произнёс Сталин, не сводя с меня глаз.

— Не боится, Коба, совершенно не боится, — эхом отозвался Берия, тяжело опершись ладонями о стол.

— Слушай, Лаврентий, а кто такие этот Кастро и Саддам, о которых он сейчас пел?

— Кастро… Кастро… — Берия на секунду задумался, перебирая в памяти аналитические сводки МГБ. — Кажется, есть один такой молодой кубинец, юрист, мутит там воду против Батисты. А вот Хусейна никакого не знаю. Но я все имена из песни железно запомнил, Коба. Дам команду своим орлам — землю носом зароют, всё доложат. Или… — Лаврентий Павлович тяжело повернулся в мою сторону, — или молодой человек сам нам сейчас всё расскажет? И про Багдад, и про то, когда именно янки — я ведь правильно понимаю, это американцы? — этот самый Багдад штурмом взяли?

И оба всесильных руководителя империи одновременно, мёртвой хваткой уставились на меня. В полумраке дачной гостиной их взгляды казались рентгеновскими лучами. Воздух в комнате стал густым, как кисель. Я кожей почувствовал, как вокруг моей шеи затягивается невидимая петля из сотен новых вопросов, допросов на Лубянке и аналитических записок. Нужно было срочно ломать этот сценарий. Перебивать послевкусие злой сатиры чем-то монументальным.

— Я расскажу, Лаврентий Павлович. Всё расскажу, — мой голос слегка дрогнул, но я перехватил гитарный гриф поудобнее. — Но перед этим… разрешите еще одну. Чтобы вы понимали: мы там, в тридцать пятом, не только зубы скалим. Мы помним, благодаря кому вообще дышим.

Я не стал ждать их разрешения — в такой ситуации секундная пауза могла стать фатальной. Пальцы жестко, наотмашь ударили по струнам, высекая тяжелый, чеканный, почти трагический ритм. Совсем не похожий на легкие переборы предыдущей песни.

«День Победы, как он был от нас далек…» — запел я, глядя прямо в уставшие, желтоватые глаза генералиссимуса.

На строчке «Этот день мы приближали, как могли» Сталин медленно отложил трубку. Его рука так и осталась лежать на сукне стола, а пальцы начали едва заметно, в такт, постукивать по дереву.

— Вы поете, что этот день приближали как могли… Значит, помнят? Через восемьдесят лет после меня — всё еще помнят и празднуют? Это хорошо. Значит, я строил это государство не зря, если даже ваши "мудаки" не смогли похоронить эту память.

Сталин подался вперёд, положил накрахмаленные рукава кителя на сукно стола и тихо, свинцово-веско произнёс:

— Говори, Владимир. Всё как есть говори!

Я медленно обвёл их взглядом, выдержал гроссмейстерскую паузу, лихорадочно соображая и на ходу выстраивая стратегию того, как именно начать этот смертельно опасный рассказ.

— Как вы, товарищ Сталин, и вы, Лаврентий Павлович, наверняка уже детально узнали из докладов, недавно со мной на школьной тренировке произошёл несчастный случай. Сорвался с перекладины.

— Да, эти медицинские данные нам незамедлительно доложили, — сухо подтвердил Берия.

— Так вот… В ту самую секунду прежний Володя Ворон умер.

Я замолчал и посмотрел им прямо в лица. Они буквально впились в меня своими глазами, ловя каждое движение моих губ. Сталин едва заметно, требовательно кивнул:

— Продолжай.

— Умер тот мальчик, который родился и рос в вашем времени, — спокойно, без тени дрожи продолжил я. — А тот «я», который сейчас сидит перед вами, умер в глубоком, далёком будущем. Моё взрослое сознание неведомая сила просто выдернула из момента катастрофы и перенесла сюда, заперла в этом молодом четырнадцатилетнем теле.

Лаврентий Павлович сидел на своём стуле неподвижный, словно каменное изваяние, и бледный как полотно. Его пальцы намертво вцепились в подлокотники.

А вот Сталин отнёсся к чертовщине на удивление прагматично. Он лишь глубже затянулся трубкой и спросил просто, по-деловому:

— Из какого именно года ты к нам прибыл?

— Из две тысячи тридцать пятого года. Последние тридцать два года своей прошлой жизни я безвыездно прожил в Китае, тренировал их сборную. А по национальности я… мингрел.

Выдержав секундную паузу и глядя на ошарашенное лицо Берии, я мягко перешёл на чистейший, безупречный грузинский язык:

— Здесь, в вашем времени, я пока ещё даже не родился. Мне только предстоит сделать это в одна тысяча девятьсот пятьдесят пятом году, в городе Тбилиси.

Лаврентий Павлович, до этого момента не сводивший с меня пристального взгляда, судорожно сглотнул и сдавленным, хриплым голосом выдавил по-русски:

— В Советском Союзе, значит, родился, а жил и работал в Китае?.. Мы что… мы в будущем объединились с Пекином в одно государство? Великий блок?

— Нет, Лаврентий Павлович, — я горько и печально усмехнулся. — Никто ни с кем не объединился. В моём родном мире никакого Советского Союза больше нет. Великая держава полностью развалилась в декабре одна тысяча девятьсот девяносто первого года. А первой из состава республик со скандалом вышла Литва — ещё весной одна тысяча девятьсот девяностого.

Что тут началось… Оба вождя, словно по команде, одновременно вскочили со своих мест, начисто позабыв про всякую чинную номенклатурную солидность. По огромной гостиной Ближней дачи началось самое настоящее, хаотичное броуновское движение. Сталин, тяжело дыша и яростно пыхтя трубкой, мерил шагами ковёр от окна к дверям, а Берия, бледный как мел, метался ему наперерез, нервно