Великий Кузнец - 7 - Анри Олл

Вечер опускался на мой участок мягко и незаметно. За окнами кузни небо окончательно потемнело, и на нём зажглись тысячи голубых звёзд, медленно плывущих по своим неведомым орбитам. Их свет был холодным и каким-то отстранённым, но в то же время успокаивающим. Где-то вдалеке, на границе слышимости, ухала ночная птица, а из хлева доносилось фырканье Бури. Я стоял у дверей мастерской, вдыхал прохладный осенний воздух с запахом сухой травы и дыма из трубы, и чувствовал, как усталость отступает, сменяясь тихим удовлетворением. Завтра будет новый день, новые дела, новые открытия. А пока можно было немного отдохнуть.

Глава 11

Четверо

Я сидел на лавке в предбаннике, натягивая рубаху на ещё слегка влажное после помывки тело, и смотрел, как последний свет вечернего кристалла угасает за горизонтом, окрашивая небо в глубокие бордовые и фиолетовые тона, словно кто-то разлил чернила на влажном пергаменте. Аня уже постелила нам в доме, Гракх нежился последними волнами тепла в парилке от догорающих в печки углей. Ург Варг возился с последними углями в горне: он всегда дольше всех заканчивал работу, перепроверяя каждый инструмент по три раза. А людоволк Сергей с хобгоблиншей Скарлетт ушли в хлев проверить скотину перед сном. Воздух был густым и сладким от запаха сена, влажной земли и едва уловимого дымка из трубы кузни, который всё ещё поднимался в темнеющее небо тонкой, почти прозрачной струйкой. Я глубоко вздохнул, чувствуя, как усталость последних дней (бесконечные заказы, подготовка к фестивалю, поглощение тон информации с книг, эксперименты с криомантией, ваятелями, кольчагами и электрогенерацией) потихоньку отступает, уступая место спокойной, почти блаженной умиротворённости. В такие моменты я особенно остро понимал, что мой хутор — это не просто место работы, а настоящий дом, моя крепость, моё убежище от всего внешнего мира с его интригами, Синдикатами и прочими опасностями.

А в трёх сотнях метров от моего забора, у кромки леса, что подступал к полю с западной стороны, в этот самый момент четверо не совсем чистых на руку авантюристов как минимум бронзового ранга лежали в высокой траве, пригнувшись так низко, что их силуэты почти полностью сливались с слегка пожухлой осенней растительностью. Если бы я в тот момент знал об их присутствии, если бы мог видеть сквозь темноту так же ясно, как днём, я бы заметил их сразу: Морта по кличке «Скряга», Лиру по кличке «Разбойница», Клыка без имени и лишь с дополнительным псевдонимом «Бродяга» и Грима «Жнеца». Но я ничего не знал и, насвистывая себе под нос какой-то незамысловатый мотив, поднялся с лавки и направился в дом, предвкушая горячий ужин и мягкую постель.

…

Морт, лёжа в траве, прижимался щекой к влажной земле и нервно покусывал травинку, чувствуя, как его сердце колотится где-то у горла. Он был невысоким, сухощавым мужчиной средних лет, чья фигура казалась ещё более сгорбленной из-за постоянной привычки сутулиться: не столько от природы, сколько от многолетней привычки прятаться, таиться, скрывать что-то ценное под своей потрёпанной одеждой. Его лицо, узкое и бледное, с заострёнными чертами и редкой щетиной на подбородке, напоминало морду крысы, а маленькие, бегающие глазки цвета болотной тины постоянно шныряли по сторонам, оценивая, прикидывая, высчитывая. Одет он был в стёганый гамбезон, местами протёртый до ниток, поверх которого был наброшен короткий кожаный плащ с множеством заплат и внутренних карманов: в каждом из них что-то позвякивало при движении. Главной мотивацией Морта, единственной его страстью и единственным божеством, которому он поклонялся, было накопление богатства. Он мечтал о том дне, когда сможет утонуть в золоте, зарыться в него с головой, как в перину, и никогда больше не беспокоиться ни о чём. Возможно, за этой жадностью скрывалась какая-то старая травма, детство в нищете, когда он, маленький мальчик из трущоб Аргониса, замерзал зимой и питался объедками с помойки, но Морт никогда не говорил об этом вслух. Он вообще не любил говорить о прошлом. Ему нравилось думать о будущем: о том самом, в котором он, наконец, станет богатым. И этот хутор, по его расчётам, мог приблизить это будущее на несколько лет.

— Чего замер, Скряга? — прошептала Лира, ткнув его локтем в бок.

Её голос, низкий и бархатистый, звучал почти насмешливо, но в нём чувствовалось напряжение.

— У тебя зубы стучат так, что нас даже тот ящер услышит.

Лира была высокой, стройной женщиной с атлетическим телосложением, каждое движение которой было наполнено грацией хищника. Её волосы цвета воронова крыла, обычно заплетённые в тугую косу, сейчас были слегка влажные от вечерней росы. Лицо у неё было острое, с высокими скулами и пронзительными, изумрудно-зелёными глазами, которые даже в темноте горели озорным огнём или холодной решимостью в зависимости от обстоятельств. На левой щеке красовался тонкий, едва заметный шрам, напоминавший о каком-то давнем приключении, которое она никогда не рассказывала до конца, лишь загадочно улыбалась, когда её спрашивали. Одета Лира была в практичную кожаную броню тёмных тонов: облегающий корсет с металлическими вставками на груди, наручи с шипами на запястьях, высокие сапоги на мягкой подошве, которые позволяли передвигаться совершенно бесшумно. И весь её облик говорил о том, что эта женщина привыкла полагаться на ловкость и скорость, а не на грубую силу. Она была лучшей в их маленькой компании в вопросах скрытности и разведки. Даже трудно сказать, что именно она вообще забыла среди этого сброда. Говорят, она давно бы могла получить железный ранг, если бы не её характер и склонности. Именно по этим причинам Морт ей и поручил разведать хутор днём.

— Не стучат, — огрызнулся Скряга, хотя его зубы действительно начали мелко постукивать от нервного возбуждения. — Просто холодно. Осень всё-таки. вечер.

— Холодно ему, — хмыкнул Клык, лежавший чуть поодаль и задумчиво разглядывавший звёзды сквозь редкие кроны деревьев. — Ты бы лучше признался, что от страха.

Клык, по кличке «Бродяга», был высоким, жилистым мужчиной лет сорока, с обветренным, словно старый дубовый пень, лицом и пронзительными серыми глазами, в которых отражались все дороги, что он исходил за свою жизнь. Его кожа, тёмная и обветренная, напоминала выделанную кожу, а руки — большие, узловатые, с въевшейся в трещины грязью — говорили о том, что этот человек не привык сидеть на месте. Он носил простую, но добротную одежду: шерстяную тунику, кожаные штаны и стоптанные сапоги,