Основатель - Тим Волков

А я сидел у стола, чистил револьвер и думал о завтрашнем дне.

Вдруг Пистимея, сидевшая в тени у дальней стены, подняла голову и заговорила.

— Почему ты не убил меня?

Я поднял взгляд. Её голос был тихим, без обычной злобы — скорее усталым и вопросительным.

— Сегодня. В болоте. Я хотела тебя утопить, Антихрист. Хотела, чтобы ты погиб. А ты меня вытащил. — она помолчала. — Мог же ведь и не спасать. Просто оставить. Почему спас?

Я отложил револьвер и повернулся к ней.

— Я же у же говорил вам. Потому что я не палач, матушка. Я не мщу, я не убиваю. Я хочу правды — а не мести.

— Правды? — она усмехнулась, но в усмешке не было прежней желчи. — Ты хочешь правды о чём? Обо мне? О скитах? О вере?

Я посмотрел ей прямо в глаза.

— Хочу понять как вы, проживая по старым канонам, веря в чистоту и праведность, вдруг готовы убивать людей. Взрывать пристани. Устраивать пожары. Как это сочетается с верой в Бога?

Пистимея опустила голову. Наступила долгая тишина — только дрова потрескивали в печи.

— Мы верим, что мир пал во грехе, — наконец сказала она. — Что власть Антихриста распространяется повсюду — в городах, в пароходах, в фотографиях, в книгах… Мы верим, что надо очистить землю от скверны. Что Господь дал нам силу — и право на эту борьбу.

— Ну да, — кивнул я раздраженно. — И Огнев, он был для вас тем, кто дал эту силу?

— Он обещал, — голос её дрогнул. — Он приходил в скиты, привозил нам иконы, книги, свечи… а потом динамит. Он говорил, что мы — избранные, что Господь через него даёт нам оружие для борьбы. Мы верили ему. Мы так хотели верить…

— А теперь?

Она подняла голову, и в тусклом свете печи я увидел её глаза — усталые, влажные.

— Теперь я не знаю. Ты говоришь, что он предал нас. Может быть, ты прав. Но если это так… — она сглотнула, — значит, мы всё это время служили не Богу, а человеку. Значит, мы — не воины веры, а просто… инструмент.

— Вы тоже человек, матушка, — тихо сказал я. — Вы ошиблись. Вы поверили в ложь. Это бывает с каждым.

— С каждым? — она горько усмехнулась. — Ты не знаешь, что такое верить всю жизнь, а потом узнать, что твоя вера — ложь. Что все твои поступки, все молитвы, все жертвы — не ради Господа, а ради жадного купца, который использовал тебя как топливо для своей печи.

— Я знаю, что такое предательство, — сказал я. — Я тоже терял веру. Не в Бога — в людей. И я знаю, как тяжело это пережить.

Она долго смотрела на меня. Потом, неожиданно, голос её стал мягче:

— Ты странный, Антихрист. Ты не похож на тех, кого я знаю. Те — лгут, крадут, убивают. А ты… ты меня спас. Ты мог бы оставить меня в болоте. Никто бы не узнал. Ты бы сказал, что я сама утонула, и все бы поверили.

— Я не ищу лёгких путей, матушка, — я улыбнулся. — И я не хочу, чтобы ваша смерть была на моей совести. Даже если вы пытались меня убить.

— Я пыталась, — кивнула она. — И я не раскаиваюсь в этом. Я сделала то, что считала правильным. Но теперь… теперь я не знаю, что правильно.

— Тогда давайте искать правду вместе, — сказал я. — Вы покажете нам дорогу к Скиту. Мы найдём динамит, документы, связь с Огневым. Вы поможете нам — и я обещаю: вас не отправят на каторгу. Вы сможете жить в форте, под надзором, но свободной. И, может быть, вы найдёте новый смысл.

Она подняла на меня глаза. В них больше не было злобы. Только усталость и — кажется — надежда.

— Ты действительно веришь, что я могу измениться?

— Я верю, что человек может измениться, если захочет, — сказал я. — А вы захотели, матушка. Я это вижу.

Она молчала. Потом, чуть слышно, почти шёпотом, сказала:

— Я начала сомневаться в Огневе задолго до вашего прихода. Ещё когда он привёз в скит первые ящики… я спросила его: «Господин Огнев, а не грех ли использовать взрывчатку для убийства?» Он рассмеялся. Сказал, что мы — воины, а воины не задают таких вопросов. И я промолчала. Я боялась. Я боялась, что если я скажу правду — он лишит нас защиты. Оставит нас без оружия, без денег. И мы пропадём.

— Вы боялись за людей, — понял я. — Это не трусость. Это любовь.

— Любовь? — она усмехнулась. — Какая любовь, если я позволила им убивать?

— Вы позволили, потому что не знали иного выхода. Но теперь — знаете.

Она опустила голову. И я увидел, как по её щеке скатилась слеза — первая, которую я видел у неё.

— Ты добрый, — прошептала она. — Я таких не встречала. Прости меня, Антихрист… Александр.

Я встал, подошёл к ней и положил руку на плечо.

— Всё хорошо, матушка. Всё будет хорошо.

Она подняла на меня взгляд — без злобы, без страха, с чем-то новым, чего я не видел раньше. Может быть, с надеждой. Может быть, с миром.

— Завтра я отведу вас к Скиту, — сказала она. — Я покажу вам всё, что знаю. И если Господь даст мне силы — я помогу вам остановить Огнева.

— Спасибо, матушка, — сказал я. — Спасибо вам.

Мы замолчали. Тишина в избушке стала густой, как смола. Только дрова потрескивали в печи да ветер гудел за стеной. Я уже почти закрыл глаза, когда дверь резко распахнулась, и в избу влетел Степан.

Лицо его было бледным, глаза широко раскрыты. В руках он держал ружьё — пальцы судорожно сжимали цевьё.

— Что? — я вскочил на ноги. — Что случилось?

— Там кто-то есть, Александр Андреич, — выдохнул он, и голос его дрожал. — В лесу. За избушкой, в сорока шагах. Я слышал — ветки хрустели. Не зверь, нет — зверь так не ходит. Человек. И не один, кажется.

Все, кто не спал, мгновенно поднялись. Митька