Авигея - Анела Красаф

* * *

Вероника ехала в маршрутке и в голове пульсировала мысль:

«Не получилось... не вышло... всё зря... И нет никакой надежды...»

Она посмотрела в окно и, вдруг приняла смелое решение: нужно разорвать помолвку и никакой свадьбы не будет. Девушка рассуждала про себя, что не собирается испытывать судьбу и подвергать свою жизнь опасности — быть избитой или покалеченной. Никакие деньги не смогут компенсировать риска, оказаться в инвалидном кресле, или лишиться красоты, например. Она посмотрела на время и прикинула, что Альберт ещё минимум час будет у себя в офисе. Поэтому Вероника решила, что должна успеть забрать все свои вещи из его квартиры. Девушка проверила свой банковский счёт и нахмурилась. Не густо... Альберт не был жадным и давал ей деньги, как любимой женщине, почти — жене. Не спрашивал, не контролировал куда потратила, что купила.

Она снова взглянула на телефон, вздохнула, глаза предательски защипало. Но, нет! Рисковать она точно не будет. И тут же её пронзила другая мысль:

«Отец потратил прорву денег на поиски Аглаи. Результата никакого, а дыру в бюджете почувствовали все... К тому же — на фирме какие-то проблемы, угроза банкротства. И вся финансовая ситуация их семьи сейчас под контролем, только благодаря Альберту...»

Вероника в отчаянии сжала пальцы и мысленно заорала от безвыходности. Маршрутка дёрнулась на очередной остановке, люди сменились, голоса на мгновение заполнили тесное пространство, но для Вероники всё это оставалось где-то за пределами её состояния, потому что внутри продолжала звучать одна и та же мысль, настойчивая, почти физически ощутимая, как если бы она не просто возникала, а давила изнутри, не позволяя отступить. Решение уже было принято, и от этого становилось не легче, а тяжелее, потому что теперь оно требовало действий.

Когда она вышла и направилась к дому Альберта, вечер уже начал сгущаться, воздух стал холоднее, и в нём чувствовалась та особая пустота, которая появляется в городе, когда свет ещё есть, но тепла уже нет. Она поднялась на нужный этаж почти автоматически, достала ключи, на секунду задержала их в пальцах, будто проверяя, есть ли ещё возможность не открывать эту дверь, не переходить границу, после которой всё станет окончательным. Но она всё-таки открыла. Квартира встретила её тишиной и тем самым спокойствием, которое иногда казалось ей надёжным, но в то же время пугающим. Пространство было большим, светлым, продуманным до деталей: мягкий свет, дорогая мебель, аккуратно расставленные вещи, в которых чувствовалась не только стоимость, но и вкус. Здесь было легко дышать, здесь не было ничего случайного, и именно это сейчас резало особенно сильно, потому что всё вокруг будто говорило о жизни, которая могла бы быть её.

Она прошла внутрь медленно, почти осторожно, словно боялась нарушить это равновесие, и на мгновение остановилась посреди комнаты, позволяя себе просто посмотреть вокруг, впитать в себя это ощущение — последний раз. Мысль пришла сама: здесь можно было бы быть счастливой, не в теории, не как красивое предположение, а по-настоящему — спокойно, без лишних тревог, рядом с человеком, который заботится, обеспечивает, не ограничивает, не давит. Альберт не был идеальным, но он был надёжным, и это значило больше, чем многое другое. И всё же страх оказался сильнее. Слова Авигеи, услышанные когда-то, теперь звучали иначе — не как предупреждение, а как уже начавшийся процесс, от которого невозможно отмахнуться. Слишком многое из сказанного сбылось, слишком точно, чтобы это можно было списать на совпадение, и именно это разрушало любую попытку остаться, убедить себя, что для неё всё будет иначе.

Вероника медленно прошла в спальню, открыла шкаф и на секунду замерла, глядя на свои вещи, аккуратно разложенные среди чужой, но уже почти привычной жизни. Руки не сразу начали двигаться. Она брала одну вещь за другой, складывала в сумку, но в каждом движении чувствовалась внутренняя борьба, потому что это было не просто сбором — это было отрезанием. Где-то глубоко внутри всё сопротивлялось. Ей не хотелось уходить, не хотелось разрушать то, что ещё даже не началось по-настоящему, не хотелось снова возвращаться в неопределённость, в нестабильность, в ту жизнь, где каждый шаг требует усилия. Но рядом с этим желанием стояло другое — холодное, чёткое, не допускающее компромиссов: если она останется, это может закончиться плохо. Не абстрактно плохо, а конкретно, болезненно, возможно, необратимо. Она закрыла глаза на секунду, сжала пальцы, пытаясь подавить подступающие эмоции, но это не помогло. Слишком многое сходилось в одну точку — страх от слов, которые нельзя было забыть.

Когда сумка была почти собрана, она остановилась, опустила руки и медленно выдохнула, словно только сейчас до конца осознала, что делает. Именно в этот момент в прихожей щёлкнул замок. Звук был тихим, но он разрезал тишину так резко, что Вероника вздрогнула и замерла, не сразу поверив, что это происходит на самом деле. Дверь открылась, послышались шаги, знакомые, уверенные, и через несколько секунд в комнате появился Альберт. Он остановился на пороге, сначала просто глядя на неё, на открытую сумку, на разбросанные вещи, и на его лице медленно появлялось понимание, которое не требовало объяснений.

— Вероника… — его голос прозвучал спокойно, но в этой спокойности уже чувствовалось напряжение. — Что происходит?

Она повернулась к нему не сразу. Внутри всё сжалось, потому что именно этого момента она боялась больше всего — не решения, не ухода, а необходимости объяснить. Сказать правду она не могла, это было невозможно — ни по смыслу, ни по звучанию. Вероника подняла взгляд, и на секунду в нём мелькнула настоящая боль, живая, не скрытая, но она быстро спрятала её глубже, оставив только ровную поверхность.

— Прости, — сказала она тихо, но чётко. — Я… разлюбила.

Слова прозвучали слишком просто для того, что за ними стояло, и именно поэтому они повисли в воздухе тяжело, почти нереально. Альберт смотрел на неё, не перебивая, не задавая вопросов сразу, и в этом молчании было больше, чем в любом ответе, а Вероника стояла напротив, чувствуя, как внутри всё ломается, потому что она знала: это неправда. Но это единственное, что она могла сказать. Альберт не ответил сразу, и это молчание оказалось тяжелее любых слов, потому что в нём постепенно рождалось осознание, медленное, почти болезненное, словно он проверял услышанное на прочность, надеясь найти в нём ошибку, оговорку, что-то, за что можно зацепиться и вернуть разговор в привычную реальность. Он