Авигея - Анела Красаф

Вероника на секунду замерла, но всё же ответила.

— Ты что творишь? — голос мамы раздался сразу, без приветствия, без паузы, и в нём не было ни тревоги, ни мягкости, только резкое напряжение. — Ты вообще думаешь хоть о чём-то, кроме себя?

Она молча слушала.

— Ты понимаешь, в каком мы положении? — продолжала мать, не давая вставить ни слова. — Ты понимаешь, что сейчас происходит с отцом, с фирмой? Мы еле держимся, еле! И всё это время нам помогает, кто, по-твоему?!

Каждое слово звучало как упрёк, точный, выверенный, бьющий туда, где и так уже было больно.

— А ты просто берёшь и всё рушишь, потому что тебе вдруг что-то не так? Неблагодарная эгоистка! Думаешь только про себя!

Девушка закрыла глаза, прижимая телефон к уху, и на этот раз слёзы всё-таки появились, тихо, беззвучно, скатываясь по щекам, пока за окном продолжал двигаться город, равнодушный к её выбору. Она не оправдывалась, не объясняла, потому что знала: объяснить всё равно не сможет. И в этом молчании было больше правды, чем в любых словах, которые она могла бы сейчас произнести. Разговор оборвался не сразу — мать ещё что-то говорила, уже быстрее, с истерическими нотками, будто сама не успевала за собственными мыслями, но для Вероники слова начали терять форму, превращаясь в глухой фон, в котором различались только отдельные упрёки, знакомые и от этого ещё более болезненные. Она нажала «Завершить разговор». Телефон остался в руке, но она не смотрела на него, просто держала, как будто это был единственный предмет, который ещё связывал её с чем-то понятным и привычным.

Такси продолжало ехать, мягко покачиваясь на дороге, за окном мелькали огни, редкие прохожие, витрины, и всё это казалось чужим, отстранённым, словно она смотрела не на свою жизнь, а на чью-то другую. Опустошение приходило постепенно, как если бы внутри сначала сломалось всё, что сопротивлялось, а потом не осталось ничего, что могло бы сдерживать это напряжение. Не было уже ни той решимости, с которой она уходила, ни страха, который заставил её сделать этот шаг. Только усталость — глубокая, тихая, без сил бороться дальше.

Она провела ладонью по лицу, задержав пальцы у глаз, и вдруг ясно поняла одну простую вещь, от которой стало почти болезненно спокойно: она так не выдержит. Не выдержит этого разрыва, этого давления, этой двойной жизни, где нужно выбирать между страхом и тем, что действительно важно. Мысль оформилась неожиданно чётко. Если она уже всё разрушила — значит, скрывать больше нечего. Вероника резко выпрямилась, словно в теле снова появился импульс, которого не было последние минуты.

— Я прошу прощения. Мне нужно обратно... Я забыла важную вещь, — сказала она водителю, и её голос прозвучал ровнее, чем она ожидала.

Машина плавно замедлилась, водитель что-то пробормотал про стоимость и начал разворачиваться. Декабрьский вечер был тихим, почти неподвижным, и в этой тишине её решение стало окончательным. Она возвращалась не потому, что её заставили и не потому, что так правильно, а потому что больше не может жить, не сказав правду. Пусть будет, что будет, возможно, он не поверит, пусть отвернётся, но хотя бы это будет честно. Вероника больше не отворачивалась к окну, а смотрела прямо перед собой, с тем странным спокойствием, которое приходит после того, как решение принято окончательно. Дорога обратно показалась короче.

Когда она снова оказалась у знакомого дома, сердце на мгновение сбилось, но она не остановилась. Поднялась, не чувствуя ступеней, дошла до двери и на секунду задержала руку у звонка. Сейчас ещё можно было уйти, снова всё отменить и трусливо спрятаться... От чего? — от собственного страха... Она нажала кнопку звонка. Звук раздался внутри квартиры, и в этот момент стало ясно: назад уже не будет так, как раньше — ни при каком исходе. Шаги за дверью прозвучали не сразу, и эти несколько секунд ожидания растянулись, как будто внутри всё снова пыталось остановить её, вернуть назад, заставить усомниться в том, что она делает. Но теперь уже не было той силы, которая могла бы её развернуть. Замок щёлкнул, дверь открылась. Альберт стоял на пороге, и в его лице на мгновение отразилось сразу несколько эмоций — удивление, напряжение, какая-то почти болезненная настороженность, как если бы он не был готов увидеть её снова так быстро, и уж точно не ожидал, что она вернётся сама. Они смотрели друг на друга, не двигаясь. Вероника первой отвела взгляд, потому что снова почувствовала, как внутри всё сжимается, но теперь это было иначе — не от страха, а от необходимости наконец сказать то, что она так старательно скрывала.

— Можно… я зайду? — её голос прозвучал тихо, но без прежней неуверенности.

Он не ответил сразу, но отступил в сторону, давая ей пройти. Дверь закрылась за её спиной, и пространство квартиры снова окружило её тем самым спокойствием, от которого она сбежала всего час назад, и которое теперь казалось почти нереальным, как будто за это время изменилось слишком многое. Она не разувалась сразу, не снимала пальто, словно боялась, что, если сделает это — снова станет частью этой жизни, к которой только что отказалась принадлежать. Альберт стоял рядом, не приближаясь, но и не уходя, ожидая.

— Ты что-то забыла? — спросил он, и в его голосе появилась осторожность, почти защита, как если бы он заранее готовился к тому, что услышит что-то, что снова причинит боль.

Вероника покачала головой.

— Нет… — она на секунду замолчала, собираясь с мыслями. — Я пришла сказать правду.

Он напрягся едва заметно, но не перебил.

— Я не разлюбила тебя, — сказала она тихо, и в этих словах было больше искренности, чем во всём, что она говорила раньше. — Я солгала.

Пауза повисла между ними, и на этот раз она была другой — не пустой, а наполненной ожиданием.

Альберт сделал шаг ближе.

— Тогда зачем? — спросил он, уже прямо, без попытки смягчить вопрос.

Вероника глубоко вдохнула, чувствуя, как снова поднимается тревога, потому что то, что она собиралась сказать, звучало неправдоподобно даже для неё самой, но теперь отступать было уже невозможно.

— Есть одна… девушка — начала она медленно. — Её зовут Авигея.

Имя прозвучало странно в этом пространстве, почти неуместно. Она на секунду закрыла глаза, а потом продолжила, уже быстрее, потому что, если остановится — не договорит.

— Это новенькая из нашего класса… и, она