Обухов. Сталинград - Павел Смолин

— Стоп! — крикнул Клинге. — Всем стоять.

Группа замерла. Он прошёл через двор:

— Кто входил первым?

— Я, господин гауптман, — вытянулся молодой ефрейтор.

— Что вы видели, когда вошли?

— Комнату, господин гауптман.

— А что было слева от вас в момент входа?

Ефрейтор замялся.

— Не могу знать.

— Стена, — Клинге показал рукой. — А в стене — проём, который вы не проверили: смотрели вперёд. За проёмом другая комната, а в ней окно во двор. Русские оттуда перестреляли бы вас в спины, а потом — тех троих, что вошли следом.

Он оглядел их. Восемь лиц, серьёзных и внимательных.

— В этом городе нет комнат, — сказал Клинге. — Есть дыры. Стены пробиты насквозь артиллерией, и русские ходят сквозь них, как крысы. Забудьте про двери — возле дверей вас будут ждать в первую очередь!

— А как тогда?

— Через стену. Всегда, когда есть возможность, — через стену. Нет дыры — проламывайте свою.

Клинге ещё раз оглядел дом.

— И ещё. Не бросайте гранату вверх по лестнице. Она возвращается.

Многие понимают эту простую истину, но лучше напомнить — в восемнадцатом году, когда Клинге выполнял свой долг перед Кайзером, сражаясь за каждый дом, один кретин-фельдфебель собственной гранатой подорвал двоих.

Он повернулся и пошёл обратно.

За спиной у него группа принялась ломать стену, и делала это с гораздо большим энтузиазмом, чем входила в дверь.

Ординарцем при Клинге состоял унтер-офицер Хорст Клинге, сын его младшего брата. Это обстоятельство гауптман нёс с достоинством: от родни не отказываются.

Хорст был огромен — метр девяносто с лишним, плечи в дверь не проходят, челюсть такая, что при взгляде на неё хотелось выпрямиться. Русские пленные при виде Хорста бледнели, солдаты подтягивались, а один корреспондент из дивизионной газеты дважды просил разрешения его сфотографировать — для газеты, в профиль.

Ума Хорсту досталось достаточно, чтобы вовремя принести кофе.

— Кофе, дядя Эрих, — сообщил он, ставя чашку.

— Господин гауптман.

— Кофе, господин гауптман, — послушно повторил Хорст.

Клинге взял чашку и снизу вверх оценил племянника.

Вспоминался такой же здоровенный — из Мекленбурга, гордость взвода в восемнадцатом. Его убили на четвёртый день: в человека такого размера попадают все. Он ещё заслонил собой двоих, которые тоже погибли, но чуть позже.

Крупные солдаты хороши на фотографиях и плохи в траншее. В окопной работе выживают маленькие, злые и незаметные.

Отправлять Хорста домой было нельзя — его мать не переживёт. Отпускать его в штурмовую группу — тем более, поэтому Хорст носил кофе, и это было наилучшее применение его прискорбно-малочисленных качеств.

— Хорст.

— Я!

— Не кричи. Найди мне Штайнера, того, что вернулся из поиска. Пусть придёт через неделю к девяти.

— Слушаюсь! — Хорст щёлкнул каблуками так, что с потолка посыпалось, и вышел, задев косяк плечом.

Доклад обер-лейтенанта все-таки зацепил Клинге. Гауптман дописал в углу карты слово «обрез» и посмотрел на него. Тряхнув головой — ну и чушь! Какой еще к черту обрез⁈ — и зачеркнул.

Покосившись на фотографию жены и дочки на столе, Клинге достал бумагу и принялся писать письмо домой:

'Дорогая Гретхен, у нас всё по-прежнему. Здоров, сыт, ноги сухие — это здесь важно, уж поверь старому солдату.

Насчёт крыши: не жди меня и не жди весны. Найди Кёлера, того, что чинил её в тридцать восьмом, и пусть делает сейчас, до дождей. Деньги возьми из ящика в кабинете, там достаточно. Если Кёлер скажет, что надо менять всю обрешётку — значит, надо. Он честный человек, я его проверял дважды.

Сливы в этом году, я полагаю, были плохие. Ты писала про заморозки в мае. Если варенья мало, не отправляй мне — оставь себе и Лотте. Хорст здоров. Хорст даже слишком здоров. Передай матери Хорста, что он служит при мне, ест за троих и производит на всех сильное впечатление. Он в полном порядке и, я надеюсь, останется в полном порядке до конца.

Здесь ничего интересного. Работа как работа.

Твой Эрих'

Он перечитал и вычеркнул строчку про сухие ноги — вдруг кретины из военной цензуры сочтут это тайной.

Заклеил конверт. За заложенным мешками окном было холодно. Где-то на севере, в стороне заводов, без выражения работала артиллерия — механизм, который никто не выключает на ночь.

* * *

Нас подняли в четыре и погнали на север. Не сразу на курган — сначала до балки, потом вдоль насыпи, в обход разбитого посёлка. Всю дорогу я разглядывал новеньких. Так до кургана не доходят.

Они шли неправильно. Кучей. В рост. Разговаривая.

— Стоп, — я поднял руку на первом же удобном месте, за длинной кирпичной стеной. — Всем сесть.

Сели.

— Ерёмин. Сколько до немца?

— Не могу знать, товарищ ефрейтор.

— Правильно. Не можешь. И я не могу. Поэтому запоминаем первое правило: не знаешь, где немец — считай, что он вот за той стеной и смотрит на тебя.

Пашка-маленький немедленно посмотрел на стену.

— Второе. Идём не кучей, а с разрывом: между людьми пять шагов. Одна мина — один человек, а не пятеро.

— А если потеряемся?

— Не потеряетесь, вы ж не в лесу.

— Третье, — я показал на Синицына, который уже пристроился поудобнее и явно собирался вздремнуть. — Синицын, встань. Ты идёшь и смотришь под ноги. Хорошо. А кто смотрит наверх?

— Так это… наверх-то зачем?

— Затем, что стреляют оттуда чаще, чем снизу. — Я оглядел всех восьмерых. — Разбиваем сектора. Ерёмин и Дуров смотрят вправо. Гаврилов и Синицын — влево. Пашки — назад.

— А вперёд? — жалобно спросил Пашка-большой.

— Вперёд смотрят те, кто впереди. Ваше дело — чтоб нам не прилетело с флангов и с тыла.

Грачёв достал огрызок карандаша и что-то пометил себе на обороте бумажки. С тех пор, как он нашел карандаш и бумагу, он всё помечал.

До конца посёлка мы не дошли. Дуров, шедший справа, вдруг присел и поднял кулак. Остальные каким-то чудом не врезались друг в друга. За обвалившимся забором разговаривали немцы. Близко, шагах в пятнадцати. Голоса были спокойные, один время от времени давился смехом.

Я лёг и пополз к пролому. Митька, которого никто не звал, пополз следом и дышал мне в сапог. Во дворе стоял сортир. Настоящий, деревянный, с покосившейся дверью и сердечком, вырезанным настолько