Обухов. Сталинград - Павел Смолин

Я постоял, посмотрел и переиграл.

— Отставить. Разбились по двое. Один копает двадцать минут, второй оттаскивает и отдыхает. Инструмент не отдыхает никогда. Первая задача — не профиль, а лёжа, тридцать сантиметров, всем. К темноте каждый лежит в земле. Углубляемся завтра.

— А если ночью полезут? — спросил Митька.

— Тогда встретим их лежа на родной земле — она что так, что этак помогает.

Стало легче примерно вдвое, а к вечеру мы даже вышли на стрельбу с колена почти по всей линии.

Я в тот вечер записал себе одну вещь, которую до Сталинграда знал только на бумаге: норма выработки — это не про грунт. Это про людей, которые копают этот грунт на третьи сутки без нормального питания.

Ерёмин исправил меня один раз за весь день, и сделал это молча.

Я работал в паре с Пашкой-большим и рубил лопатой сверху вниз, коротко и часто, как рубят все, кто копает от случая к случаю. Ерёмин, проходя мимо со своей парой, остановился и посмотрел. Потом подошёл, взял мою лопату, встал в мою ячейку и сделал четыре движения.

Он не рубил. Он резал — ставил лопату наклонно, снимал длинный ровный пласт и отваливал его через плечо одним поворотом корпуса, не поднимая рук выше пояса. Четыре движения. Вынул столько, сколько я вынимал за двенадцать.

— Руки не подымайте, товарищ ефрейтор, — сказал он. — Руками вы до вечера не доживете. Спиной работать надо, спина глупая, она долго терпит.

И отдал лопату.

Через полчаса спина ныла, зато процесс пошел гораздо быстрее.

Разговоры пошли часу на третьем, как всегда, когда работа тяжёлая и однообразная, и людям надо куда-то деть голову.

— Дядь Ерём, а печник — это доходно?

— Смотря кому кладёшь, — сказал Ерёмин, не разгибаясь. — И смотря как рассчитаются.

— А если не рассчитаются?

Ерёмин выпрямился, вытер лоб рукавом и оглядел аудиторию с тем удовольствием, с каким пожилой человек оглядывает молодых, которые сами напросились.

— Был у нас один. Печь ему сложил, всё честь по чести, а он мне: приходи, мол, после Покрова. Я пришёл после Покрова — он мне: приходи по весне. — Ерёмин снова наклонился. — Ну я по весне и не пошёл.

— И всё?

— И всё. Только он зимой ко мне сам пришёл.

— Чего так?

— Так у него в трубе выло.

Пашка-большой перестал копать.

— Как выло?

— Ну как. Воет, и воет. Ночью особенно. Как ветер зайдёт с северной — так и заводит. Баба его спать перестала, детей в дом к матери увела. Он трубу разбирал два раза — ничего.

— А чего там было-то?

— Бутылка, — сказал Ерёмин. — Пустая, горлышком в поддув, в кладку заложена. Её найти — надо всю трубу до низу разобрать. А трубу до низу разобрать — это заново класть.

Отделение оценило.

— И ты чего? — спросил Митька в восторге.

— А чего я. Пришёл, взял, сколько причиталось, за одно и разобрал, а потом снова сложил. Он мне ещё и за работу заплатил.

— Два раза заплатил, — уточнил Кабаков с уважением.

— Два, — согласился Ерёмин.

— У меня в бане тоже был один, — сказал Кабаков через некоторое время. — Начальник. Хороший мужик, вот только считать любил.

— Все любят.

— Не все. Этот любил при мне. — Кабаков воткнул лопату и оперся на неё. — Приходит: Семён Игнатьич, ты чего у меня одну смену моешь, мой две сразу. Я говорю: не могу. Он: почему? Я говорю: пар не резиновый.

— Чего не резиновый?

— Пар. — Кабаков посмотрел на Митьку с сожалением. — Ты, Митька, дурак. Каменка одна. Ты в неё две смены загони — вторая пойдёт в холодную мыться, и толку с этого не будет никакого, а виноват банщик. Я ему это три раза объяснял.

— И?

— И он мне три раза объяснил, что план. — Кабаков вздохнул и снова взялся за лопату. — Кончилось тем, что я его самого по зиме позвал во вторую смену. Один раз позвал.

— И чего?

— И того, — сказал Кабаков. — Больше про две смены разговору не было. Начальник, он же не дурак. Он просто пара никогда не щупал.

Я копал и слушал и думал, что за тридцать лет службы слышал эту историю раз четыреста, просто декорации и имена были другими.

Полещука раскачали к вечеру.

— Слышь, Полещук, а как ты по сёлам ходил, тебя собаки не рвали?

— Ни разу, — сказал Полещук.

— Врёшь.

— Чего мне врать. Одиннадцать лет ходил, и ни одна не тронула.

— А как так?

— А ты подумай, — Полещук выбросил лопату земли. — Собака на кого кидается? На пустого. Пустой человек в чужой двор зачем идёт? Воровать. А я с коробом. Короб на ремне, короб гремит, короб тяжёлый — я иду и звеню на всю деревню.

— И чего?

— И того. Собака думает: он хозяину чего-то несёт. Она меня к калитке провожает и хвостом машет.

— А если не думает?

— Значит, короб плохо гремит, — серьёзно сказал Полещук. — Я специально в него железку клал. Пустую.

Митька заржал.

— Зря ржёшь, — сказал Полещук. — Ты вот когда к нашему повару без котелка идёшь, тебя гонят. А с котелком?

Митька перестал ржать.

Тюрина спросили последним, потому что спрашивать Тюрина никому обычно не приходило в голову.

— Тюрин, а ты кем был?

— Крепильщик, — сказал Тюрин.

Пауза.

— Это чего такое?

Тюрин посмотрел в яму, потом на спросившего, потом снова в яму, и стало ясно, что объяснять он не будет — не из вредности, а потому что не умеет объяснять то, что делал руками восемь лет.

— Он в шахте работал, — ответил за него я. — Ставил стойки под кровлю. Держал потолок над людьми, которые внизу.

Тюрин коротко кивнул и вернулся к работе. Копал он молча и ровно, без рывков, и выброс у него шёл, как у Ерёмина, только Ерёмин при этом разговаривал, а Тюрин нет. К вечеру у него была не ячейка, а произведение искусства: стенки отвесные, дно ровное, ниша под бок сделана раньше, чем я успел про неё сказать, и вход в неё аккуратно скошен.

— Тюрин.

— М.

— Сколько ты