Обухов. Сталинград - Павел Смолин

старательно, будто мастер рассчитывал предъявить работу комиссии. Возле него на ящиках сидели двое немцев. Винтовки прислонены к стене, каски рядом, один курил.

Можно по ним стрельнуть, но шуметь нельзя. Подождем.

Куривший что-то рассказывал про фельдфебеля — я узнал пару слов, но понял суть только когда немец развел ладони, показывая предмет размером с хороший каравай.

— Der Feldwebel. Jeden Morgen. So groß! — сообщил он и для надёжности раздвинул руки ещё шире.

Второй согнулся и захрюкал. Потом зажал нос, показал на сортир и сквозь смех выговорил:

— Danach kann keiner mehr rein!

Первый сказал «Scheiße» и кивнул с такой мрачной убеждённостью, с какой обычно докладывают о потерянной позиции.

Они обсуждали не мину, не склад и не здоровенного фельдфебеля. Они обсуждали то, что фельдфебель каждое утро оставлял в сортире. Судя по разведённым рукам, он не ходил по большой нужде — он оборудовал объект, после которого вход внутрь считался невозможным.

Митька понял одновременно со мной. Его затрясло. Не от страха — от смеха, который он честно пытался удержать внутри и от этого начал тихо хрюкать в мой сапог.

Я надавил ему ладонью на затылок и прижал лицом к земле.

Немцы замолчали. Мы лежали. Митька перестал хрюкать и, кажется, перестал дышать вообще. Один немец поднялся, подошёл к пролому и посмотрел в нашу сторону. Постоял. Сплюнул. Вернулся, забрал винтовку, и оба ушли между домами, продолжая спорить о пищеварительных возможностях своего начальства.

Я досчитал до тридцати и убрал руку с Митькиного затылка.

— Витьк, — икнул он. — А если туда всё-таки надо, тоже через дверь нельзя?

— В этот сортир, Митька, вообще нельзя.

Он серьёзно кивнул, приняв новое тактическое правило.

За посёлком нас встретили. Не всерьёз — три или четыре ствола, откуда-то с фланга, с развалин водокачки метрах в двухстах. Первая очередь прошла высоко, вторая уже нормально, и Гаврилов, шедший вторым, схватился за бок и стал оседать на землю..

— Ложись! — заорал я. — Все за насыпь! Бегом, по одному!

Не по одному, конечно. Побежали все сразу, и вот тут пять шагов разрыва, которые я вбивал полчаса назад, себя окупили: очередь прошла между Ерёминым и Дуровым, никого не задев, и оба доползли до насыпи на брюхе.

За насыпью я оглянулся и увидел, что Дуров сидит на корточках и смотрит не на нас, а назад, на тропу, по которой мы прошли.

— Дуров, ты чего?

— Ходили, — ответил он.

— Кто?

— Трое. Ночью, — он показал подбородком, не вставая. — Обратно не шли.

Я изучил землю. Земля как земля. Но верю.

Гаврилова дотащил Тюрин: пошёл, взял за шиворот и поволок. Бартош со стариками в этот момент били по водокачке с колена, на подавление.

За насыпью я осмотрел Гаврилова. Пуля прошла вскользь, содрала кожу и мясо на боку сантиметров на десять, кровит сильно, но ничего важного не задето.

— Живой, — сообщил я ему.

— Ага, — сказал Гаврилов сквозь зубы. — Больно.

— Очень больно?

— Очень.

— Терпи, — я взял у Полещука пакет. — Считай, повезло: теперь ты знаешь, как это, и теперь будет не так страшно.

Слева от нас Грачёв, лёжа, приподнял голову над насыпью и смотрел на водокачку.

— Юра, лежи.

— Она наклонена, — сообщил он.

— Что?

— Водокачка. Наклонена градусов на пять, видите? Значит, фундамент подмыло или прямое попадание в основание. Такая штука стоять долго не будет. Если по ней ударить чем-нибудь потяжелее, она сложится сама.

Я приподнялся над насыпью — действительно, у нас здесь макет Пизанской башни.

— Митька!

— Я!

— Дуй к Карасёву, скажи: у водокачки в двухстах метрах немецкая огневая, водокачка кривая, просим миномёт. Скажи именно так: «кривая». Он поймёт.

Митька рванул, очередь чиркнула в паре сантиметров от его пяток, а мы остались ждать. Миномётчики отработали через сорок минут: им всё равно надо было пристреляться. Третья мина легла в основание, и водокачка честно сложилась внутрь себя, подняв столб красной пыли.

Никто из-под нее не вылезал.

— Красиво, — оценил Полещук.

— Жалко, — не согласился Грачёв. — Дореволюционная, клёпаная. Таких мало осталось.

Отделение думало над этим примерно секунд десять.

— Юрка, — с чувством спросил Кабаков. — Ты дурак?

— Я архитектор.

— Одно другому не мешает, — заключил Кабаков, и отделение легло от смеха прямо за насыпью.

Привал устроили в час дня, в подвале сгоревшего дома, где было сухо и относительно тихо. Ужин привычный, скудный, но могло бы быть хуже — сухари, по куску сала и кипяток. Гаврилов, перевязанный и слегка обалдевший от собственной ранености, купался во внимании и рассказывал Пашкам, как оно было, — с каждым пересказом история делалась подробнее, и никого не смущало, что все, вообще-то, были там же, и видели то же самое.

Кабаков разделся до пояса и взялся за шов.

— Семён Игнатьич, — сказал я. — У меня к тебе вопрос давно.

— Ну?

— Ты чего с ними так воюешь? Тут все чешутся, но никто не сидит над шинелью сутками.

Кабаков не сразу ответил. Он додавил кого-то ногтем, поднял голову и оглядел подвал — так, будто прикидывал, стоит ли эта публика его биографии.

— Я, Витёк, банщик, — выдал он.

— Кто?

— Банщик. Двадцать два года стажу. У нас в Мичуринске баня при депо, я в ней с тридцать четвёртого старшим. А до того у отца в частной, ещё до всего.

Он показал ногтем на шов.

— Ты понимаешь, чего мне обидно? Я двадцать два года людей мыл. В неделю через меня проходило человек по триста. Вошь чего боится? Пара и кипятка. У меня в бане её быть не могло: каждую неделю варил вместе с бельём, и она это знала.

— Вошь знала?

— Вошь знала, — подтвердил Кабаков серьёзно. — Она умная. Она в баню не ходит.

Подвал захрюкал.

— А тут, — Кабаков развёл руками с шинелью, — тут ни пара, ни кипятка, ни белья. Тут она хозяйка, а я гость. Вот и обидно. Двадцать два года побеждал, а как война — так сразу проигрываю.

— Так ты, получается, войну ведёшь.

— Веду, — согласился он. — Позиционную. Как под Верденом.

— Ты про Верден откуда знаешь?

— В бане слышал. В бане, Витёк, чего только не услышишь. По вторникам паровозники мылись,