Многоликий странник - Кирилл Шатилов

– Тебя держали в подвале?!

– Там, кстати, припасено немало еды, так что с голодухи не умрешь.

– Я не знал… Если так, то я, пожалуй, соглашусь с тем стариком, что размахивает своим топором и грозится всех перерубить. Что, прямо заперли?

– Им что-то нужно было от Хейзита. Я повидала многое на своем веку и по тому, как они сюда заявились, могу сказать: ребята серьезные. Это сейчас они тихие, потому что связанные.

– Как же Хейзиту удалось их всех стреножить?

– Потом сам его спросишь. Мы тут, кажется, не об этом пришли поговорить.

– Да, ты права. Так значит, будем их отпускать?

– Нет, тоже запрем в подвале. И тряпками рты позакрываем. Придется уносить ноги.

– Ты понимаешь, чем все это может кончиться?

– Ты про таверну? Сдается мне, что это ужè кончилось. – Она грустно вздохнула и снова улыбнулась. – Сам ведь видел: как Хейзит в свое дурацкое предприятие ввязался, посетителей поубавилось. Да и устала я на одном месте сидеть…

Ротрам видел, как непросто даются ей эти слова. Гверна успокаивала себя и пыталась найти повод, оправдывающий решение, которое она приняла. Вероятно, только что. Таверна была для нее всем. Он с трудом представил её себе не на кухне, среди паров и запахов, и не в зале, перешучивающуюся со старыми знакомыми, которым она любила выносить кушанья сама. Когда бы он не заходил сюда, рано утром, по пути в ближайшую оружейную лавку, или вечером, по дороге домой, она всегда была тут, радушная, гостеприимная, неунывающая, красивая. И летом, и прошлой зимой, и десять зим назад. Тэвил, сколько же они знакомы? Ещё Хейзита на свете не было. Ещё был жив отец Ротрама, могучий фолдит, владевший собственным большим торпом34, на котором разводил скот и даже лошадей. Теперь на месте их родового жилища новые хозяева засевали то овес, то пшеницу, а сараи, где в детстве Ротрама обитали красавцы-кони, перестроили в просторные амбары. А все потому, что отец, помнивший ещё более древние времена славной вольницы вабонов, до последних своих дней отказывался признавать единоличное право замка на разведение и продажу верховых лошадей, частенько спускал с порога чересчур навязчивых фра’ниманов, приходивших требовать положенный все тем же замком оброк-гафол, и предпочитал на эти деньги поддерживать собственное «игрушечное войско». Игрушечным оно, правда, только так называлось, в действительности же было вполне обученным и боевым и могло неплохо постоять за себя и за тех, кто готов был платить за свою охрану. Впоследствии Ротрам, сделавшийся с возрастом предводителем этой бравой дружины, вспоминал, что охранять хозяйство отца и его близких друзей им, собственно, приходилось от всё тех же людей замка, считавших своим долгом постепенно прибирать к рукам не только близлежащие земли, но и отдаленные, никогда никому впрямую не подчинявшиеся торпы и целые туны. Шеважа в те времена сидели где-то в Пограничье смирно, носа не показывали, и про них никто даже и не вспоминал. Зато битва за самоопределение торпов и судьбу лошадей разгоралась нешуточная. Отец Ротрама никого и ничего не боялся, на Гера Однорукого, тогдашнего правителя Вайла’туна и отца Ракли, поплевывал с самого высокого дерева, а сыновей воспитывал в жизни по совести да по чести. Это означало, что сидели они в своем торпе тихо и спокойно, никого просто так по собственному почину не трогали, но стоило кому-нибудь, то есть очередному отряду виггеров, пожаловать к ним под предлогом охраны особенно храброго фра’нимана, решившего доказать хозяевам свою преданность, вся дружина поднималась как один: вооружались кто цепами, кто кистенями, кто дубинками поувесистей, а кто и мечом острым, и прямо на открытом поле перед торпом устраивалось лихое побоище. Сперва на их стороне принимали участие даже те и соседей, что были поудалей, да только со временем силы замка крепли, а молодые дружинники старели, и постепенно соседи сами собой отвалились, предпочтя на всякий случай исправно платить ненавистный гафол – лишь бы не трогали. Потом один за другим в стычках с виггерами стали гибнуть братья Ротрама. А уж со смертью отца сопротивление постылой власти и вовсе сошло на нет. Ротрам к тому времени уже не то что в дружине не состоял, а занялся совершенно не угодным отцу делом: завел знакомство с некоторыми кузнецами из близлежащих тунов и стал торговать их товарами с бывшими кровными врагами – военачальниками всяких мергов и сверов, которых к тому времени тоже почти перестали занимать внутренние распри с обитателями Большого Вайла’туна. Для них теперь куда как важнее стала война с поднявшими голову лесными дикарями. Война эта была для них более выгодна и, как ни странно, менее опасна, чем жестокие стычки с соплеменниками. Сейчас Ротрам прекрасно понимал, почему. На содержание постоянных войск, включая замковую гвардию да многочисленных линт’эльгяр, то есть защитников возводившихся чуть ли не по всему Пограничью застав, казна выделяла куда больше средств, чем на внутренние разборки. С другой стороны, шеважа оказались врагом, хотя коварным и многочисленным, зато не таким твердым и упорным, какими были собраться Ротрама по оружию. Да и оружием, собственно, они заметно уступали закованным в доспехи, хорошо обученным воинам Гера, а потом и Ракли. Тогда же Ротрам ни о чем этом не догадывался, зато он во время почувствовал, куда ветер дует и тоже проявил по-своему недюжинную храбрость, пойдя против железной воли отца. В итоге он покинул отчий дом и перебрался поближе к замку, куда вскорости до него дошли слухи о безвременной кончине озлобившегося на весь свет родителя. Предателем Ротрам себя никогда не считал. Ведь не зря же на его совести была кровь не одного и даже не двух засланных на торп виггеров. О чем, правда, никто, кроме него, больше не знал. Просто, убеждал он себя впоследствии, я вырос, перерос эти детские забавы, понял откуда берутся силфуры и научился их преумножать праведными трудами в общем-то на благо всех вабонов, а не пытаться сберечь нажитое ради себя. В последнем замечании он, конечно, хитрил, поскольку прекрасно понимал, что отец старался ради них с братьями, ради продолжения их рода, быть может, даже ради сохранения всего того родового строя, который был ему так дорог и понятен. Перед глазами Ротрама стоял, однако, иной пример. Его браться чтили заповеди предков, но, в конце концов, все до одного сложили за них головы, и никто, кроме него, больше