Дело о мастере добрых дел - Любовь Борисовна Федорова

И только когда Илан понял – Неподарок занимается ерундой: думая, будто действует незаметно, вытирает сопли Илану о плечо кафтана, а это значит, что он способен здраво рассуждать, – Илан его отпустил. Все салфетки были розданы еще днем, утереться Неподарку было нечем. Новоявленный Арим-рыбак еще пару раз хлюпнул носом, отстранился. Проорался, проплакался и, вроде, прошло.

– Пойдем, – сказал Илан. – Я тебя вытащил, пока что я тебя не брошу.

– Мне теперь можно будет гулять? – неожиданно спросил Неподарок, в последний раз подтерев рукавом нос.

– Разумеется.

– А нож собственный иметь... можно?

– Зачем тебе нож?

– У всех есть, а рабам нельзя брать оружие. Я же теперь не раб? Значит, мне можно?..

– Как знаешь. Пойдем отсюда.

И Неподарок поплелся следом.

Илан не помнил, оставлял ли он дверь в свой кабинет настежь открытой. Кажется, нет, там снова были гости. Вернулась весь день неизвестно где мотавшаяся Мышь. Когда Илан вошел, первое, что он увидел – ее грязные босые ноги, торчащие из-под юбки. Мышь ползала перед смотровой кушеткой и растирала такие же босые ножки сонного рахитичного малыша двух с половиной или трех лет. На ножках пальцев у него было два, на ручках тоже, мальчик родился с уродством – человек-краб, Илан видел такие конечности в банках со спиртом в музее медакадемии на Ходжере. Почему она босая, где ее красные башмаки, – первое, что подумал Илан. А потом Мышь вскочила и протянула ему лапку с зажатыми в горсти десятью или двенадцатью дянами, а из кармана фартука извлекла отмычки.

– Вот, – сказала она. – Я украла у вас деньги и выкупила брата. Мать продала его в цирк уродов. Я не могла по-другому. Что хотите мне говорите, не могла. Я все свое продам и остаток отработаю. Или можете меня побить и выгнать. Я все равно отработаю. Я верну. Простите.

Илан неловко подставил ладонь и просыпал половину денег, Неподарок, сопя, полез их подбирать. Илан ничего не сказал вслух. Частично оттого, что уже устал думать про всех всякую ерунду. В любом случае, делают они всегда гораздо хуже, чем о них думаешь. Просто уже сил нет всех воспитывать, за всеми успевать, со всеми бороться. Он отстранил Мышь, быстро осмотрел ребенка. Тот был переохлажден, хронически недокормлен, кашлял и у него начинался жар.

– Мышь, – сказал он, – бегом неси одеяло и растопи печь. Потом в детское, предупредить, чтобы готовили место. И обуйся. Неподарок, за теплым молоком на кухню, одна нога здесь, другая там! – а сам полез в шкаф подбирать лекарства.

* * *

Сколько нелепостей может вместить в себя один вечер, предсказать невозможно. Вслед за мышью и Котенком, ведя преследование по горячим следам, в госпиталь явился цирк уродов. Спасибо, что без особого шума и не весь. Люди были нескандальные, вежливые и терпеливые, в отличие от некоторых городских, которых, видимо, жизнь совсем не учила и не била, оттого они ходят и орут, что все им должны, а они другим – ничего.

Открылось сразу множество любопытных обстоятельств. Во-первых, Мышь брата не выкупила, а украла, сунув остаток денег из кошелька Илана сторожу городского сада, где стояли повозки странствующего цирка и шатер. Заплачено за Котенка было гораздо больше, чем могла собрать Мышь, обшарив все докторские карманы, ящики, шкафы и прибегнув к помощи воришки Шоры. Мышиные деньги циркачи принесли обратно, все или не все, Илан не стал пересчитывать, а пьяного сторожа сдали городской страже. Во-вторых, директором цирка уродов был человек с тремя ногами. Но Илана настолько встрепали нежданными неприятностями, что он лишь мельком глянул на тощенькую и коротковатую ножку в чулке и атласной туфельке, притопывающую позади двух вполне обычных, хотя и тоже несколько разных ног. Ножка эта весь разговор привставала на носочек, словно танцует. Феномен был занятный, но...

В-третьих, трехногий господин настаивал, что ребенка от пьющей матери он именно спас, и это вовсе не какое-то темное дело с продажей детей для содержания их на цепи или в зверинце с дикими животными. И показал документ на опеку. Составленный по всем правилам и заверенный нотариусом. Не на рабство, как поначалу думал Илан. Трехногого господина самого когда-то так же родители сбагрили бродячему цирку. С тех пор он стал известным и состоятельным человеком, потому что уроды друг друга не бросают, надежно поддерживают, заменяют предавшую семью, которая от необычного ребенка стремится избавиться, потому что стыдится его и тяготится ухаживать. Живут уроды коммуной, в своем кругу они и обогреют, и покормят, и полечат, и дадут, в конце концов, заработать, потому что нормальные люди валом валят поудивляться на чужую необычность и неполноценность. Карьеру можно сделать неплохую, и деньги несложные.

Явившиеся со своим многоножкой-директором очень тощий человек-скелет, покрытый чешуей вместо кожи человек-рыба, два лилипута и безрукая и безногая девушка-гусеница, завернутая в одеяло и сидящая на руках у человека-рыбы во время этого рассказа согласно кивали. Никто не хотел ничего плохого, говорили они. Малыш в родной семье погиб бы. Он уже был истощен. А они позаботились бы, обучили бы всему, что умеют сами – читать, петь, показывать фокусы, любить жизнь такой, какая она есть, ухаживать за другими беспомощными, потому что никому в мире, кроме себе подобных, такие люди не нужны.

И, в конце концов выяснилось, что Мышь утащила ребенка без одежды, без обуви и без одеяла, вынув его из кроватки, полуголого несла через весь город, а на улице сильный ветер с моря и вообще не лето. Если он теперь всерьез заболеет, виноват будет не цирк.

Мышь поначалу пыталась возникать, потом скисла, потому что на любое ее возражение у циркачей были разумные аргументы. Илан тер лоб, просил всех подождать до завтра, не напирать, не обвинять и, раз уж дело сделано, не ругать виноватого, а пытаться как-то исправить положение. Обещал помочь, хотя толком и не знал, чем. Неподарок, про душевную травму которого на фоне нового праздника глупости, все забыли, молча стоял в своем темном углу за шкафом. Мышь шмыгала носом, но по-взрослому воздерживалась от рева, на ней теперь ответственность за младшего, она больше не девочка без семьи и обязательств. Только в лицо Илану старалась не смотреть, отводила глаза. В конце концов она убежала в детское, проверить, как там ее маленький брат. Кажется, убедить ее, что она поступила