Питер Грант - Бен Ааронович

он собирался выслушать то, что мы называем «лекцией по технике безопасности» от доктора Валида. Полчаса общения с этим славным доктором и его мозговыми срезами было достаточно, чтобы навсегда отбить у кого угодно охоту к магии.

Вот так я сел в Asbo и направился по трассе М4 в дикие края долины Темзы.

Большую часть пути шел дождь, а по радио передавали угрозу наводнения.

Ричард Льюис жил в коттедже с соломенной крышей, являющимся памятником архитектуры II категории, с собственной подъездной дорогой и, судя по дождю, собственным фруктовым садом. Это было безумно живописное место, которое покупают люди с сельскими фантазиями и сараем, полным денег. Глядя на него, я искренне жалел, что не успел разобраться с финансами мистера Льюиса, потому что на свои зарплаты в совете Саутуарка он никак не мог позволить себе такое жилье. Я подумал, не протянул ли он руку под столом. Может быть, он пожадничал и попросил немного больше не у того человека.

Или его зарегистрированный гражданский партнер, мистер Филипп Оранте, мог быть богатым.

Я припарковался на улице рядом с зелёным Range Rover марки Sloane, которому было меньше года и, судя по колёсным аркам, он ни разу не съезжал с дороги, и поехал по мокрой гравийной подъездной дорожке к входной двери. Хотя было ещё только начало дня, из-за низких облаков и моросящего дождя было достаточно пасмурно, и жильцам пришлось включить свет внизу. Увидеть, что кто-то дома, было облегчением, ведь я решил не звонить заранее.

Не стоит звонить заранее, если есть возможность, ведь всегда лучше появиться на пороге дома в качестве неприятного сюрприза. Обычно всё проходит гораздо спокойнее, если у собеседников нет возможности отрепетировать своё алиби, обдумать свои слова, спрятать улики, закопать части тела и так далее.

На дубовой входной двери красовался настоящий колокольчик, а на другом конце было что-то похожее на коровий колокольчик. Соломенная крыша, нависающая над крыльцом, капала мне на спину, поэтому я отошёл в сторону и подождал. Территория вокруг дома – слишком большая, чтобы назвать её садом – была влажной и тихой под лёгким дождём. Где-то за углом я чувствовал запах мокрого розового куста.

Дверь открыла женщина средних лет с круглым загорелым лицом, чёрными глазами и короткими тёмными волосами — филиппинка, если можно так выразиться. На ней был белый пластиковый фартук поверх синей полиэстеровой туники и жёлтые перчатки для мытья посуды. Казалось, она не очень-то обрадовалась моему появлению.

«Могу ли я вам помочь?» У нее был акцент, которого я не узнал.

Я представился и попросил позвать господина Оранте.

«Это из-за бедного Ричарда?» — спросила она.

Я сказала, что это так, и она сказала мне, что сердце Филиппа разбито.

«Какой стыд», — сказала она, пригласила меня войти и велела подождать в гостиной, пока она сходит за Оранте.

Интерьер коттеджа был, к моему разочарованию, обставлен в скучном дизайнерском стиле: кремовые диваны, редкая мебель из стальных труб и стены, окрашенные в оттенки белого, привычные для риелторов. Только картины на стенах, в основном чёрно-белые фотоотпечатки, имели хоть какой-то характер. Я разглядывал настоящий портрет пары джазменов из Нового Орлеана, когда женщина в фартуке вернулась с Филиппом Оранте.

Это был невысокий, худощавый мужчина лет сорока. Несмотря на худобу лица, черты его лица были достаточно похожи на черты лица пожилой женщины, чтобы выдать в ней родственницу. Я подумал, что это его мать, или, по крайней мере, старшая сестра или тётя. Она казалась немного моложе, чем его мать.

Однако прелесть работы в полиции в том, что вы можете удовлетворять свое любопытство, не беспокоясь о том, что будете чувствовать себя неловко в обществе.

«Вы родственник?» — спросил я.

«Филипп — мой сын, — сказала она. — Мой старший».

«Она пришла, чтобы… э-э… помочь, понимаешь», — сказал Филипп. «После».

Он жестом пригласил меня сесть. Я машинально подождал, пока он выберет диван, прежде чем устроиться на стуле — так было удобнее сохранять преимущество в росте. Мы перешли к обычным диалогам: я выразил ему соболезнования, он выразил сожаления, мне очень жаль, и спросил, не хочу ли я кофе.

Ты всегда отбираешь кофе у скорбящих родственников, как и всегда начинаешь с банального выражения соболезнований. Банальность разговора помогает успокоить свидетеля. Люди, чья жизнь была нарушена, ищут порядка и предсказуемости, пусть даже в мелочах. Именно тогда роль констебля Плода оказывается наиболее полезной: держи невозмутимый вид, говори медленно, и в девяноста процентах случаев они расскажут тебе всё, что ты хочешь знать.

У Филлипа был акцент, который я принял за канадский, но, когда я спросил, он оказался калифорнийским. Если быть точнее, сан-францисканским. Его мама была филиппинкой, но переехала в Калифорнию в возрасте двадцати с небольшим лет и познакомилась с отцом Филлипа, чьи родители тоже были филиппинцами, но сам он родился в Сиэтле, когда оба гостили у родственников в Калукане. Так что мы немного сблизились, обсуждая радости взросления в большой семье диаспоры и матерей, которые безосновательно считали, что приоритетами молодого человека должны быть учёба, домашние дела и семейные обязательства. После окончания университета, женитьбы и воспитания внуков времени на светскую жизнь достаточно. Это очевидное противоречие, похоже, их никогда не смущает.

«Мы работали над внуками», — сказал Филипп.

Я задавалась вопросом: усыновление или суррогатное материнство? Казалось, сейчас не время спрашивать.

Его мама принесла нам кофе на эмалированном подносе с нарисованными котятами. Я подождал, пока она не вернулась, и спросил, как он переехал в Великобританию и познакомился с Ричардом Льюисом.

«Я был миллионером, заработавшим на доткомах», — просто сказал он. «Соучредителем компании, о которой вы никогда не слышали, которую выкупила более крупная компания, с которой я подписал соглашение о неразглашении. Они предоставили мне огромный опцион на акции, который я реализовал как раз перед падением рынка».

Он слегка улыбнулся мне. Очевидно, это была его обычная болтовня с подобающими паузами для горького смеха и самоуничижительных усмешек, — только он впервые рассказывал её после смерти партнёра.

«Я всегда волнуюсь, когда хорошего становится слишком много», — сказал он.

Заработав миллионы, он направился в Лондон — ради культуры, ночной жизни и, прежде всего, потому, что, насколько ему было известно, никто из его ближайших родственников там не жил.

«Я люблю свою семью, — сказал он, взглянув вслед матери. — Но ты же знаешь, как это бывает».

Он познакомился с Ричардом Льюисом в Королевском оперном театре во время представления « Бала-маскарада» Верди . Он поддался импульсу и находился в