Весь Пол Андерсон в одном томе - Пол Андерсон

— Мне о тебе рассказывали, — сказал Руфиний, — о том, как после плена тебя преследовали невзгоды…

— Это верно, — мрачно подтвердил Эохайд.

— …но в конце концов ты получил эту землю.

— Не слишком ли мало для сына короля Энде?

— Во всяком случае, о тебе знают и дорогу к тебе показали.

— Ниалл дотягивается даже сюда. — Эохайд осушил кубок и снова его наполнил.

Руфиний кивнул:

— Знаю. Сейчас он готовится к походу на юг и сзывает всех подвластных ему королей, а также королей-союзников. Но как случилось, что король Ариагалатис тоже ему подчиняется?

— Здесь его родина. Он родился в Далриаде, и сын его обложил этот медвежий угол данью. Лучше платить, чем допустить вторжение.

— М-м-м… я слышал, Ариагалатис вовсе не в претензии.

Эохайд оскалился:

— Еще бы. Добыча и слава ослепляют его, как и всех прочих.

— Но только не тебя.

— За кого ты меня принимаешь? — вспыхнул Эохайд. — Неужели я пойду на поклон к Ниаллу?! Пусть свиньи сожрут мой труп, если я это сделаю! Он отхлебнул меда и чуть-чуть успокоился. — Ариагалатис меня понимает, так что я могу сидеть спокойно.

— Но ты все же нервничаешь.

Эохайд вздохнул:

— Место здесь невеселое.

— Я приехал к тебе, — сказал Руфиний, подчеркивая каждое слово, — чтобы ты последовал за Ниаллом на войну.

Шрамы на лице Эохайда налились кровью.

— Ты мой гость, но все же берегись.

Руфиний улыбнулся:

— Само собой. Не подумай, дружок, что я хочу тебя оскорбить, — заворковал он. — Охотник следует за лосем, для того чтобы убить его.

Рука Эохайда дернулась. Мед вылился из кубка.

— Ты о чем?

— Выслушай, пожалуйста. Не зря ведь я к тебе столько ехал.

Руфиний подождал, пока скотт не успокоится, и продолжил:

— Если ты скажешь королю Ариагалатису, что надумал ехать из благодарности к нему, а также из желания получить свою долю добычи, — он наверняка обрадуется. Держу пари. Ты и твои люди — настоящие, проверенные воины. В то же время ты поставишь ему условие: ничего не говорить об этом Ниаллу. Ты объяснишь, что от этого будут только неприятности.

— Как же сделать, чтобы Ниалл ничего не узнал?

— Да ведь если Ариагалатис ничего не скажет (Ариагалатис и видеться-то с ним почти не будет), то всякие там разговоры в войсках вряд ли дойдут до ушей великого короля. У него, поверь мне, есть, о чем думать. Осмелюсь предположить, что он почти забыл тебя. Совершенно верно, ты однажды ограбил его страну, а потом убил сына его главного поэта, но тебе за это уже отомстили самым жестоким образом. Так что, прошу прощения, ты для него будешь просто мелким шкипером, каких много в Эриу.

Эохайд схватился за кинжал. Костяшки пальцев, сжавших рукоятку, побелели.

— Я и в самом деле не больше, чем шкипер, — прохрипел он. — И это я, сын короля! И все это из-за Ниалла Мак-Эохайда.

— Сделай так, чтобы сыновья оплакивали его.

— Но как?

— Там видно будет. Я поеду с тобой. — Руфиний помолчал, отхлебнул меда и, посмотрев хозяину прямо в глаза, сказал: — Это необходимо. Поэтому я тебя и отыскал. Если я поеду на своем корабле, меня сразу заметят. Все начнут спрашивать, кто я такой и где я тебя нанял. В твоей же команде я затеряюсь. Им будет известно лишь, что я твой заморский друг, присоединившийся к тебе в поисках приключений. Между прочим, таких людей будет довольно много. И в грохоте оружия мое имя никто не услышит.

Эохайд не спускал с него глаз.

— Зачем тебе это надо? — спросил он глухо.

— Я человек короля Граллона, — ответил Руфиний, — а ему есть за что отомстить Ниаллу.

— Король Иса… — голос его задрожал. — Каков же твой план?

— Я тебе уже сказал. Пока не знаю. Нам нужно дождаться благоприятного момента. Экспедиции такого рода сопряжены с неразберихой, так что момент такой непременно придет, тем более что ловить мы его будем вдвоем и поймаем.

Эохайд отвернулся и посмотрел в темноту.

— Я здесь не дома, — голос шелестел, словно опавшие листья на ветру. — Если после убийства Ниалла я опять стану бесприютным странником или даже умру, судьбу эту приму с радостью, — он вздрогнул. — Однако надежда эта так несбыточна. Мы с тобой погибнем ни за что.

Руфиний достал подсумок.

— Сегодня за ужином обменяемся подарками, достойными друг друга, — сказал он. — Сейчас же я подарю тебе самую дорогую вещь, которую ты не должен никому показывать.

Он развернул обертку и вытянул ладонь. Эохайд взял в руки предмет и поднес к глазам. Это был череп сокола с выгравированной на лбу стрелой.

— Этой зимой я навестил колдунью. Она живет в лесу, — сказал Руфиний. — Я попросил ее помочь мне. Она произнесла заклинания и сделала вот это, хотя у нее действует только одна рука. Она сказала, что этот амулет принесет тебе удачу.

Эохайд недоверчиво повертел амулет.

— Что ты ей за это дал?

— Ничего, — ответил Руфиний. — Она поблагодарила меня. Она тоже хочет отомстить за Ис и… за Граллона, которого любит.

III

Праздник Белтейна отметили в том году с размахом, какого не могли припомнить и старожилы Миды. К Тамиру стекались толпы людей, изъявивших желание пойти с Ниаллом в поход на юг сразу после праздника. Торжества продолжались три дня. Повсюду стояли палатки, развевались яркие знамена, сверкало оружие. На священной горе собрались короли и их жены.

Толпы любопытных хотели увидеть кроме Ниалла и других королей. В пиршестве принимал участие и Конуалл Коркк из Муму. Воины, сопровождавшие его, были прекрасны и вместе с тем ужасны. Гремели колесницы, скакали всадники, лошади вставали на дыбы, колыхались пики, словно зрелые колосья на ветру. Блестели щиты, ревели горны.

Королю Конуаллу вовсе не хотелось сражаться против римлян. Он и приехал сюда, надеясь остановить задуманное Ниаллом предприятие.

В этом он, однако, не преуспел.

— Я боялся, что слова мои его не разубедят, — признался он потом. — Но во имя дружбы должен был сказать их.

— Благодарю тебя за заботу, — сказал Ниалл, — но лучше будет, если ты прибавишь свою силу к моей.

Накануне похода они сидели друг подле друга за пиршественным столом. Мясо съели, тарелки убрали. Слуги подливали вино. К дыму очага и копоти ламп примешивался запах пищи. Отблески огня играли на щитах, золоте, серебре и бронзе, янтаре и драгоценных камнях. Люди сидели на длинных скамьях, слышались разговоры и смех, однако во всем этом чувствовалась какая-то натужность, словно каждый изо всех сил старался казаться веселым.

— Я прежде всего думаю о своей стране, — сказал Конуалл. — Ведь