Битва за будущее - Юлия Александровна Зонис

В июне сорок первого Андрей окончил первый курс педагогического.

Те первые дни почему-то помнил плохо — много всего смешалось: разговоры, споры… Жизнь задвигалась в другую сторону, против течения, мир хрустнул и раскололся, как сухое полено. Военкоматы загудели — полкласса парней ушли добровольцами. Он пошел тоже, но не взяли, не пропустила медкомиссия: у Андрея с детства были проблемы с легкими.

Помнил облегчение, смешанное с обидой, когда хмурый врач вынес вердикт. Чего шел вообще, хотя понятно: сработало то самое общественное мнение, пружина чести, как Пушкин писал. Не идти было стыдно, хотя, подумать, не всем надо быть солдатами. Ну что, не так разве?

Да и говорили тогда, что война продлится недолго, отобьем немца обратно, не впервой, ну, на крайний, пиковый случай, встанем позиционно, накопим силы — сил-то у нас больше. Парни шутили, что и до фронта доехать не успеют, не хватит медалей на их новенькие гимнастерки.

Какие же дураки все они были.

Андрей продолжал учиться, и, хотя аудитории поредели, а сводки Информбюро и похоронки стали нормой, это была отчасти еще та, прежняя жизнь.

Тягостно шла эта учеба, неуместно. Девчонки смотрели, как казалось, презрительно, насмешливо, хотя, скорее всего, он это придумал себе. Опять сработала привычная мнительность: выдумщик, он и есть выдумщик.

А война не кончалась, хуже того, ее становилось все больше, и спустя полтора года Андрей все-таки пробился сквозь медкомиссию.

Распределили в учебку, в связь, но уехать не успел: немцы уже входили в город.

И Иру увидеть напоследок он тоже не успел.

Ира стояла, закутавшись в шаль. Это была прихожая ее квартиры, и даже комод, накрытый белой плетеной салфеткой, тот самый, со слониками, был на месте.

— Здравствуй, — сказала она. Просто сказала, обыденно, словно они расстались вчера.

Не могло ее быть здесь, дом ведь совсем в другой стороне, на немецкой части города.

Он с ума сошел, что ли?

— Заходи, что стоишь.

Ира отступила в сторону, повернулась, приглашая в комнату — неестественное ее спокойствие ошарашивало.

«Так не бывает», — подумал Андрей.

И что теперь? Зайти нельзя, не зайти…

Не зайти невозможно.

Ну, а если на минутку увидеть, поговорить?

Стены ее квартиры дрожали, кружились вокруг, Андрей стоял, словно в центре карусели: или про него снимают фильм, только кадры не черно-белые, а цветные.

Ненужное оставалось за кадром, как и полагается в кино.

Вот он в коридоре, вот в комнате — той самой, маленькой, узкой, как пенал.

— Ты придумал мир, в котором нет войны, — сказала Ира.

В комнате становилось светлее, пошел снег: мелкие снежинки уродливой формы касались ее лица, белого, как луна, и не таяли.

Андрей вспомнил слова Васи Черных: «Эй, писатель. Сочини, что война кончилась. Хочу на бункере Гитлера расписаться».

Андрей тогда сказал, что у Гитлера бункер под землей, а расписаться можно на рейхстаге, но Черных только щербато улыбался — плевать ему было на все эти детали.

«Хотя нет, Вася говорил не так», — подумал Андрей.

Да, точно. А как?

Вася Черных, который сейчас…

— Ир, мне нужно идти, — услышал Андрей свой голос. — Но я вернусь.

— Куда? — спросила она.

— Что куда?

— Куда тебе нужно? Я же здесь.

И правда, куда?

Андрей подумал, что надо снять плащ-палатку, но никакой плащ-палатки на нем уже не было, только пиджак. Толстый, теплый пиджак в крупную клетку. Провел рукой — узел галстука, рубашка…

— Тебе не нужно никуда идти, — сказала Ира. — Ты все уже сделал. Ты молодец.

Комната разъехалась в стороны, стены закачались, растворились, и Иры больше не было, а снова была ночь. И в углу другой, той комнаты в полуразрушенном доме на груде битого кирпича сидел Вася Черных.

Хотя нет, это был не он.

«Да это же Игорь», — подумал Андрей. Точно, в Васиной гимнастерке сидел Игорь Агеев — друг, одноклассник, единственный, кому он показывал все свои рассказы.

Игорь, который писал стихи, с которым спорили до хрипоты, как лучше передается мысль — прозой или поэзией. Смешно теперь было вспоминать это.

— Да почему? — сказал Игорь. — Вспоминай, нам это надо.

«Нам? Кому нам?» — хотел спросить Андрей, но вслух сказал другое:

— Игорь. Я придумал мир, в котором этой войны нет.

— Не, Андрюха, — усмехнулся Игорь. — Ты мирок выдумал. Уютненький такой, карманный мирок. Помнишь, ты сказал, что писать надо тогда, когда есть шанс придумать что-то стоящее, что-то большее, чем ты сам, то, что лучше тебя сегодняшнего?

— Я? Не помню.

— Может, и не ты, — сказал Агеев. — Но мне бы хотелось, чтобы ты.

Снега больше не было, потолок снова сочился дождем.

— А ты почему в Васиной гимнастерке?

Игорь поморщился:

— Да, в своей не успел… Помнишь, на вокзале смеялись, что до фронта не доедем, война кончится. Я и не доехал — эшелон разбомбили. Даже похоронки от меня не осталось. Так что…

Андрей закрыл глаза: пол качался, карусель продолжала двигаться.

А когда открыл, увидел отца, каким он его видел незадолго до смерти: отец курил, щурил глаза, сжимая папиросу желтыми пальцами.

— Отец… Ты говорил, что война — это страшно, что нужно делать все, чтобы ее не было. Война началась, но я ее отменил, потому что каждый из нас, живущих, должен любой ценой…

Он замолчал — голос фальшивил, дребезжал, как ложка в стакане плацкартного вагона.

— Любой ценой, говоришь? — сказал отец. — Ты вот, Андрюха, умный вроде, а дурак. Нет никакой «любой цены», пойми. И похуже войны случаются вещи.

Карусель вращалась все медленнее, словно из последних сил, и снова была груда битого кирпича, Черных сидел на том же месте.

— Ну, студент, дурья башка, — беззлобно сказал он. — Ты все попутал, не говорил я этого: «Сочини, что война кончилась».

— А как ты говорил?

— Не, браток, ты уж сам вспомни. Только не придумывай. Это будущее придумывать треба, а прошлое треба помнить. Инакше не одолеть нам фашиста.

Андрей потер виски, зажмурился, а когда открыл глаза, снова была Ирина комната. Только теперь где-то рядом звучал патефон, доносились звуки: сначала тихо, потом чуть громче, кто-то пел на чужом, на очень чужом и очень знакомом языке с фальшивой беззаботностью, что-то очень легкое и ненужное.

Книжные полки стояли на месте, но книг там уже не было, и Андрей подумал, что Пушкин, Толстой и все остальные ушли не прощаясь: не с кем тут было прощаться. Вместо них лежали какие-то газеты, листовки, отпечатанные на тонкой желтоватой бумаге.

Андрей посмотрел на Иру: лицо