Битва за будущее - Юлия Александровна Зонис

— Тебе не все одно сейчас? Люди же.

— Какие люди? Звери.

— Не наговаривай. Звери токмо ради еды убивают. Пошли.

Метет в лицо солдатская вьюга. Застилает взгляд, закрывая проблеск света. Бьет в глаза ледяной крошкой, заставляя наклоняться вперед. Ничего нет, кроме нее, и кажется, что так целую вечность будет, пока не упадут Гришка и Михалыч. Да и когда упадут — все одно. Разве что никто этого не увидит.

А в какой-то момент, будто сдавшись, расступается, и вываливаются солдаты в спокойствие и тишину морозной ночи. Будто бы и не вьюга то вовсе, а лишь стена, отделяющая благополучие мира от безнадеги войны.

— Гляди, Михалыч, деревня.

— Сам вижу.

— Чудная только.

— Вот то-то и оно.

Дома выстроились аккуратными рядами. Поблескивают стекла. Повсюду чистота и уют, словно нет рядом войны, а Михалыч с Гришкой вывалились из совсем другого мира.

И тишина. И улицы пустынны. Лишь где-то вдали, спрятавшись в теплом хлеву, мычит корова.

— Не наша деревня, Гришка.

— Я городской.

— Да не. Совсем не наша.

Михалыч показывает пальцем на табличку с номером дома. Номер обычный. Две цифры — три и четыре. А название улицы вычерчено никак не кириллицей.

— Фашистcкая, — говорит Гришка.

— Откель знаешь?

— Немецкий учил.

— Грамотный, значит. Что написано?

— Яблочная улица.

— Понятно.

А Гришке непонятно. Он уже и позабыл о своем проступке в прошлом. Сейчас мысли его стукаются друг об друга и путаются, скатываясь в клубок. Только неясно, за какую потянуть, чтобы распутать.

— Откуда ж фашистская? Мы ж под Тулой были. Откуда там фашистская деревня?

— Не знаю. Да только вот она, — Михалыч хмурится. Щурится, вглядываясь в чужие буквы, а затем снимает с плеча винтовку. — Держись настороже.

Гришка, путаясь в ремне, торопливо вооружается и поглядывает по сторонам. Все тихо.

— Куда? — спрашивает шепотом Михалыча.

— Туда, — кажет тот пальцем. — Не слышишь, что ль?

Молодой напрягает слух и различает где-то вдали голос. Ровный, четкий, привыкший руководить и подчинять.

— А зачем нам туда? — Гришка сглатывает. — Еду найти — и дальше, к своим.

— К своим успеется, — Михалыч вновь кашляет и сплевывает на снег. Слюна буро-желтая, с комочками слизи. — А пока к чужим сходим.

Он поворачивается и идет, не оглядываясь на спутника. Тот поначалу крадется к дому, намереваясь разжиться чем-нибудь, а потом, тихо выругавшись, бросается за удаляющимся Михалычем. С ним спокойней.

Вьюга не ушла безвозвратно. Она где-то рядом воет, не способная проникнуть внутрь деревни. Но никто не слышит ее плача-угрозы. Все внимают человеку в черном.

Он стоит посреди площади, внутри квадрата таких же черных людей. Вокруг толпятся, судя по одежде и позам, жители деревни. Они внимательно слушают и, кажется, мысленно находятся не здесь, а там, куда их ведет человек в черном.

— О чем говорит? — спрашивает Михалыч.

Гришка морщит лоб, вслушивается в чужую речь, тщась различить смысл:

— О Солнце.

— Так ночь же.

— У них крест, свастика который, — это древний символ Солнца.

— Про свастику, что ль, рассказывает?

— Нет. Про то, что немцы — избранный богом народ и Солнце им принесет удачу.

— То-то я гляжу, они тогда с утра пораньше напали, — Михалыч сплевывает. Красноты, кажется, уже больше. — Только про это говорит?

— Нет, про то, что Солнце вскоре будет вечно светить.

Михалычу сейчас хорошо. Они сидят на лавке за углом дома и слушают человека в черном. Просто сидят и слушают. И даже нога не болит: удалось ее удачно пристроить.

— Говорит, взорвут Луну с помощью ракет, и она Солнце закрывать перестанет, — Гришка тревожно смотрит на Михалыча. Тот смотрит, запрокинув голову, в звездное небо.

— Вона как удумали. Слушай, Гришка, а ты случаем не шпион?

— Чего?!

— Не кричи. По-ихнему разумеешь, про свастику знаешь, вот и завел меня сюда.

— Да ты ж сам впереди шел, Михалыч.

— Но к своим-то ты меня звал али нет?

Гришка молчит, не зная, что сказать. С тем, что он трус и дезертир, худо-бедно свыкся, а вот что его еще и к шпионам причисляют — это уже другое дело. Это уж точно несправедливо.

— Я к тому, — продолжает Михалыч, — что ежели ты шпион, то давай сейчас пойдем, ты меня сдашь, в лагерь отправят, но так хоть выживу. А то ведь неизвестно, как иначе повернется.

— Да не шпион я. Студент. Филолог.

Пауза, во время которой Михалыч искоса поглядывает на Гришку. Затем вздыхает и отворачивается. Только тут студент замечает, что винтовка товарища направлена на него.

— Ты чего? Ты меня? Ты…

— Тихо, — обрывает Михалыч. — Обознался, с кем не бывает. Ну, коли ты не шпион, студент, то пошли, значит, Луну спасать. Мне парторг говорил, что Бога нет. А раз нет, никто этих, — кивок за стену, — не выбирал.

— Их там человек двадцать охраны только.

— Опять трусишь?

— Да не трушу я. Но как мы вдвоем? Зря только ляжем. Надо к своим пробиться и доложить.

— Складно говоришь. А все одно пошли. Свои далече, а мы тут. Рядышком.

Все заметает солдатская вьюга. Страх и сомнения укрыты решимостью, а холодное дыхание смерти не различить средь морозного воздуха. Оттого и не страшно. Твердая корка спокойствия покрывает Михалыча, а Гришка, глядя на него, спрятал подальше свой стыд. Все можно исправить.

— Ты, Гришка, с той стороны заходи, а я с этой останусь. Нога болит далеко ходить. Гранаты есть у тебя?

— Да, — связка оттягивает руку.

— Возьми себе парочку, а мне остальные оставь.

Гришка не спрашивает зачем. Догадывается, гонит эту мысль от себя, но не спрашивает, чтобы удостовериться. Надеется, что ошибся.

— И деревенских не трогай, — напутствует Михалыч. — Ни к чему.

— Хорошо. — Гришка кивает, затем, вытянувшись по струнке, отдает честь и идет в обход дома.

— Студент, — плюется Михалыч. Но беззлобно. Скорее даже весело.

Винтовка выцеливает человека в черном, да только выстроились рядом с ним защитники — на себя удар оттягивают.

— Ну и принимайте, — бормочет Михалыч, выстреливая.

И тут же с другой стороны дома доносится второй выстрел. У старшего — убитый, у младшего — раненый.

— Молодо-зелено, — охотничий азарт охватывает Михалыча, который выискивает черную фигуру среди упавшей на землю, но враз вскочившей и заколыхавшейся толпы. Стреляет еще раз, но мажет. Приговаривает наставительно:

— Луну они взорвать удумали, ишь чего! А спать когда? А с девками кувыркаться? А яблоки у соседей воровать? Нет, брат-фашист, так дело не пойдет.

Гришка тем временем пристреливается. Еще двоих кладет: ранеными или убитыми — не разобрать. Но и немцы не сидят спокойно. Командира прячут в ближайший дом, охрану выставляют, а сами рассыпаются по кустам-канавам и крадутся к стреляющим. А вперед себя,