Битва за будущее - Юлия Александровна Зонис

— Заварили кашу, студент! — кричит Михалыч.

— Целый котел! — отзывается Гришка.

— Вот то-то и оно, — и отцепляет гранату.

Солдатская вьюга бьет по разбитым окнам, задувая внутрь дома. Наметает на головы снежно-стекольную крошку. Доносит звуки выстрелов и немецкую речь. Иногда наперекор вьюге влетают и пули. Впиваются в противоположную стенку и застывают навеки в спокойствии.

— Чего брешет? — спрашивает Михалыч.

— Предлагает сдаться. Жизнь обещает.

— Добрый какой, — дыхание перехватывает, но спустя секунду отпускает. — Ну что, студент, спасли мы Луну?

— Не знаю, — Гришка пожимает плечами, быстро вскидывает винтовку и стреляет в ночную темень. — Может, и не они взрывать собирались. Может, просто рассказывали людям, чтобы не пугались, когда случится.

— А я все-таки думаю, что спасли, — Михалыч кивает своим мыслям. — Вот ты, Гришка, молодой. Тебе ведь мечтать положено. Мечтаешь?

— Мечтаю, — помедлив, соглашается тот.

— О девках, поди? — слово это — «девки» — звучит у него по-доброму. Почти ласково. Гришка же не отвечает. Делает вид, что не расслышал, но Михалычу не нужен ответ, он продолжает свою мысль: — О девках тоже хорошо мечтать. Чему бы нет? Дело-то молодое. А я вот думаю: победим мы фашистов и отстроим страну заново. И мои все живы окажутся. Настроим своих ракет, но только чтобы не взрывать, а чтобы на эту самую Луну полететь или еще куда дальше. И будут они стоить, ну, три копейки. Как на трамвае скататься. И вот правнуку моему или праправнуку на десять лет подарят настоящую ракету, и отправится он на Луну. Прилетает, выходит, смотрит, как там все, и думает: «А вот если бы не дедушка, не было бы ничего». Красиво, а?

— Красиво, — соглашается Гришка. — А почему именно на десять лет?

— Да так. Для ровного счету.

Они разом вскакивают, стреляют, а затем падают на дощатый пол, вжимаясь. Пули проносятся мимо, засыпают товарищей щепками, свистят пронзительно.

— Ты вот что, студент, ты главное запомни: Воронов Василий Михалыч. Если что, разыщи моих, скажи, отец Луну спасал, — смех Михалыча переходит в кашель.

— Чего удумал? — спрашивает Гришка. — Куда я денусь? Да и дом окружили.

— Сейчас разокружат. А ты побежишь. Я все одно не жилец уже, — сплевывает, и становится видно, что слюна ярко-алая.

— Сам дезертиром обзывал, а теперь бежать принуждает. Я останусь.

— Дурак ты, студент. Хоть и умный, а дурак. Когда вместе со всеми воюешь, тогда и погибнуть не жалко. А когда один остался, главное — выжить.

— Я не один.

— Сейчас будешь.

Михалыч подтягивает к себе ближе связку гранат. Прицепляет часть к поясу, а остальные в руках держит.

— Ползем к выходу. Я выбегаю, кидаю, а тут и ты бежишь, пока прячутся. Ясно?

— Не брошу я тебя.

— Дурень. Погибнешь, а семье никто не сообщит.

Гришка молчит. Он понимает, что Михалыч прав. Что геройство сейчас не нужно и ни к чему. Геройствовать выпало старшему. А ему выпало постараться выжить, что труднее. Свой шанс Гришка сегодня уже упустил, а потому то, что ему надо сделать, еще больше бьет по совести.

— Понял? — переспрашивает Михалыч.

— Да, — бурчит Гришка.

— Вот и отлично. Поползли.

Все заметает солдатская вьюга. Заметет она и следы той чудной тропы, что вывела Михалыча и Гришку из-под Тулы прямо в немецкий тыл. Скроет силуэт, бредущий назад, к своим. Разметает по всей планете слова Михалыча. Луна достанется одним, ракеты по три копейки — другим, а правнуки — третьим.

Гришка ковыляет, опираясь на винтовку, как на костыль. Попали все же в ногу, когда убегал. Не все отвлеклись на Михалыча с гранатами. Гришка помнит его ухмылку, его рассуждения, желание во что бы то ни стало победить. Видит, словно наяву, прямую спину и шаг широкий, с отмашкой.

Все останется в памяти, и никакая вьюга не укроет этот образ. Да она и не собирается.

Юлия Зонис. ГОВОРЯЩИЙ С ВЕТРОМ

В его сердце пел ветер.

«Се ра. Се ра шанс куо на мори».

Ветер пах пыльной травой, сухими, пропеченными солнцем венчиками соцветий. Ветер пах горами в синей дымке с белыми просверками ледников на вершинах. Се ра… Это было давно.

Малек на Лабад по прозвищу Синий Лис не любил вспоминать резервацию, потому что за воспоминанием всегда следовала боль. Лучше вспоминать интернат. Стоя на крыше переговорной станции, за низким железным ограждением, Малек зачастую вспоминал интернат.

В интернате их было всего семеро. Семеро мальчишек из разных концов страны, из трех оставшихся резерваций. Мужчины и женщины его племени редко рожали детей. Как шутили л'амбар — люди, смертные, — остроухие плохо размножаются в неволе. Глядя на кипящую полосу прибоя внизу, в черных, обточенных морем камнях, Малек вспоминал интернат.

Если семеро мальчишек, детей вымирающего племени, живут в одном доме, логично предположить, что они станут друзьями. Однако было не так. Нижние, аль-ра, Дети Равнин, никогда не дружили с верхними, имман-ра, Детьми Гор. Да и между собой не слишком дружили.

Переводя взгляд с каймы белой пены, жмущейся к скалам, на высокое чернильно-синее небо в белых крапинках звезд, Малек думал о Хорихе. Их с Хорихом забрали из одной резервации, расположенной в равнинных землях у подножия Хейт-ваан, Обрывистого Хребта. Их матери дружили, их отцы пасли скот на одной скудной земле. Их деды и прадеды входили в Совет племени. Но Хорих не был его другом. Хорих вечно был недоволен: кормежкой, учителями, запахом в дормитории. В черных глазах Хориха плясали гневные искорки, временами разгоравшиеся в темный огонь. Когда их с остальным классом возили на экскурсию в город, Хорих кривил губы и шипел: «Это не нам показывают их. Это им показывают нас. Диковинных зверюшек». Из семерых воспитанников интерната Хорих больше всего походил на л'амбар. Сними с него унылую школьную униформу — мешковатые брюки из бурой ткани и такую же куртку — и переодень в клетчатую рубашку и шорты — он вполне бы мог сойти за одного из тех пацанов, что пялились на их автобус из-за беленых оград. Если бы не чернота глаз, беспросветно-темных, без белка. У самого Малека в глазах плескалась чернильная синева ночного неба. У верхних глаза были пронзительно-голубые, как вода их горных озер, питавшихся от самих ледников.

И все же Хорих был примерным учеником, а он, Малек, не преуспел ни в одной науке, кроме той, ради которой их и собрали в интернат. Все они вырастут и станут переговорщиками. Их наймут