Битва за будущее - Юлия Александровна Зонис

— Ты закончил войну, — снова прозвучал ровный голос.

Андрей покачал головой:

— Я ее еще даже не начинал.

Не было ни квартиры, ни подъезда.

Андрей стоял, прижавшись к стене. Все вернулось как было, только плащ-палатка намокла еще сильнее и висела на плечах, как свинцовая.

«Почему обязательно свинцовая? — думал он. — Что за банальные метафоры у вас, товарищ писатель? И небо у вас свинцовое, и пули свинцовые. Хотя про пули — это не метафора. Это я зря».

Он снова посмотрел на здание почтамта, вросшее в знакомый город, и наконец вспомнил, что сказал Черных: «Придумай, как мы победим. Как по Берлину пройдем, как на бункере распишемся».

«Дался, Вася, тебе этот бункер, — подумал Андрей. — Да и куда мне, выдумщику, такое придумать, не под силу такое одному — тут всем бы справиться. Но я все равно что-то придумаю. Капельку, кусочек, кирпичичек — может, и такая малость на что сгодится».

Вот смотри, Вася, в кармане у меня фонарик — трофейный немецкий, со стеклышками, разноцветными такими. И есть условный сигнал «свой-чужой» — пароль такой. И если там, в здании этом, наши, то и они мне просигналят.

Тебе продержаться там всего ничего, понимаешь?

Ну, а немцы если там? Ну, тогда дальше будем придумывать. Ну ладно, думать — знаю, что сержант это слово не любит.

Что, Вась? Нет у меня никакого фонарика, говоришь? Только у Смирнова? И у тебя есть? Так, ну… Ну, ты же мне свой дал. Да, и пароль я знаю. Как не давал? Вася, кто из нас выдумщик, ты или я? Ну вот, так-то лучше.

«Вот и все, — подумал Андрей. — Сюжет готов, можно работать».

Он вытер с лица воду, вытащил фонарик, перекладывая гранату в правый карман.

И двинулся вдоль кирпичной стены к почтамту. Дождь уже лил как из ведра, и чтобы те, кто был в здании, увидели сигнал, надо было подойти ближе.

Виктор Колюжняк. СОЛДАТСКАЯ ВЬЮГА

Все заметает солдатская вьюга из взмерзших капелек крови, крупинок махорки и пороховой пыли. Приправлена ветром перемен, с четким запахом спирта и дуновением надежды. Заволакивает поля сражений, закрывает глаза мертвым, хоронит их, унося с собою души, средь которых уже начались братания. Подхватывает последний вздох, доносит слова, слетевшие с губ, до родных и близких, чтобы знали. Чтобы помнили.

Лишь два человека, кутаясь в промокшую, пропахшую гарью одежду, ползут от мертвого к мертвому, собирая патроны. Один — почти старик — чуть подволакивает ногу и морщится каждый раз, когда неудачно задевает разбросанное оружие или упавшие тела. Другой — более молодой и сильный — беспрестанно оглядывается по сторонам. В глазах его застыл страх, а губы дрожат и шепчут бессвязно.

Оба ранены. Один — в тело, другой — в душу.

— Хватит, Михалыч. Хорош. Набрали больше, чем расстрелять успеем. Уходить надо, — молодой говорит тихо, голос его дрожит, а руки дергаются.

— Тебя бы расстрелять, — беззлобно ругается Михалыч. Задевает ногой о чью-то винтовку, чертыхается, замирает. — И куда уходить будем, Гришка?

— Назад. К своим.

— Те свои тебя положат как чужого. Ты ж дезертир.

— А ты сдать меня вздумал? — на миг в глазах Гришки появляется страх вперемешку со злостью. Рука неосознанно тянется к винтовке.

Михалыч ухмыляется и отворачивается:

— Сам себя сдашь. Нервный больно.

— Прорвемся.

— Ты б так при атаке думал.

— Да хватит уже! — молодой сам пугается своего вскрика. Вьюга разносит его далеко-далеко по округе, но лишь мертвые слышат.

— Ну, пойдем, Гришка, — Михалыч встает в полный рост и идет назад. Туда, где свои.

— Сдурел?! — вновь кричит молодой, но уже тише. — Совсем сдурел, старый? А ну, ляг! Ляг и ползи, говорю!

— Отвали, — отмахивается Михалыч. — Вьюга спрячет. Стрелять некому. Паникер.

Он уходит все дальше, и вот уже силуэт начинает расплываться и пропадать.

— Подожди! — Гришка вскакивает, спотыкается, падает, едва не напоровшись на торчащий из руки мертвого штык, и тут же, забыв об этом, бежит догонять Михалыча.

Бушует солдатская вьюга. Воспоминания покрываются ледяной коркой, страх вымораживается, отвага не горячит кровь. Лишь спокойствие и равнодушное оцепенение. Двое бредут среди мертвых, да и сами от них недалече. Михалыч, несмотря на боль в ноге, шагает быстрее своего спутника. Тот мысленно не здесь, а потому бредет еле-еле, и старшему приходится подстраиваться под его шаг, останавливаться, чтобы догнал.

— Я что, первый, кто струсил? — спрашивает Гришка внезапно. Голос глух, но чувствуется в нем затаенное несогласие.

— Не первый, — Михалыч не оборачивается. — Да и не последний. От этого легче, что ль?

— Нет, — говорит Гришка, хотя на самом деле да.

— Ну а что тогда?

— Я о матери вспомнил. Я у нее один остался.

— И что? Побежал искать?

Гришка молчит, насупившись. Затаил обиду и злобу, хотя чувствуется, как она волнами разбегается от него, теряясь среди вечной вьюги. Разбивается о скалу спокойствия Михалыча. А тот рассуждает дальше. Извлекает слова и складывает их в соответствии с мыслью.

— То не беда, что ты о матери вспомнил. Обычно дело — о родных вспоминать перед смертью. То беда, что ты ею трусость свою прикрываешь. Кабы была у тебя храбрость, то жизнь готов был бы отдать, лишь бы враг до матери не добрался. А ты бежать удумал. Смалодушничал. Слишком себя любишь, не привык за счастье драться. Один в семье был?

— Один, — отзывается Гришка.

— Вот то-то и оно.

— И что теперь, клеймить меня всю жизнь будут?

— Да кому ты нужен. Расстреляют, и все, — смеется Михалыч. — И матери твоей придет письмо не о том, что погиб героем, а что смалодушничал. Что, дескать, не воспитала она достойного сына отечества. — Он кашляет, останавливается, сплевывает и стоит с открытым ртом, вдыхая прогорклый морозный воздух. Снежинки залетают в рот и тают. Хочется пить.

— А у тебя семья есть, Михалыч?

— Да кто ж его знает.

— Это как?

— А так. Эвакуировали всех, а я на фронте. Писем никаких не доходило. Может, живы, а может, уже и того. — Вновь сплевывает и заканчивает жестко, с оттенком горечи: — Не важно сейчас это. Смирился я уже, что нет их. И все. Воевать легче. Похоронил заранее, и душа не болит. И не страшно. А коль закончится все хорошо, домой вернусь и живы они окажутся, то это ж еще больше счастья.

— Странный ты, Михалыч.

— Страннее видали. Глянь-ка, а то у меня зрение не очень, чего там вдалеке светит?

— Не знаю, — Гришка прищурился. — Свет какой-то.

— Ровный?

— Ровный.

— Значит, фонари. В ту сторону заворачивай.