Без права подписи - Айлин Лин

В коридоре пахло карболкой и плесневелой сыростью, а ещё тут было пусто. Откуда-то с верхнего этажа доносился монотонный стук и скрип, кто-то мерно бился о стену, одновременно качаясь на стуле.

Дойдя до кабинета Штейна, постучала.

— Войдите, — послышалось изнутри почти сразу же.

Карл Иванович сидел за столом, перебирая какие-то бумаги. При виде Дуняши он удивлённо приподнял брови, взгляд его из рассеянного сделался острым, изучающим, словно она была не бывшей сиделкой, а пациенткой, которую следовало немедленно освидетельствовать.

— Фролова, — произнёс он наконец, — зачем явилась?

— Доброе утро, Карл Иванович, — ответила Дуняша, опустив глаза. — За расчётом. Вы забыли заплатить мне за последний месяц работы.

— А чего раньше не пришла?

— Так лечилась, Карл Иванович, как на ноги встала, так сразу к вам и пришла, — ещё тише буквально выдохнула девушка.

Штейн, побарабанив пальцами по столешнице, осведомился небрежно:

— А где… Александра Николаевна?

— То мне неведомо, она оставила меня в Обуховской больнице и скрылась.

— Вот значит как, — Штейн смотрел на неё долго, не мигая, и Дуняша чувствовала, как этот взгляд ощупывает её лицо в поисках лжи. Но она не дрогнула, хотя очень хотелось отвести глаза. Потом доктор всё же медленно кивнул и полез в ящик стола. Отсчитал деньги и положил перед ней:

— Бери, только… — начал он, но договорить не успел, со двора что-то грохнуло. Штейн резво подскочил, уставился в окно, Дуняша тоже туда посмотрела и увидела, как из-за угла здания повалил густой дым. Агафья заголосила в коридоре что-то про поленницу, чей-то бас заревел «горим!», забухали торопливые шаги.

Штейн метнулся к двери и выбежал наружу, вовсе позабыв о Дуняше.

Девушка заторможенно замерла, сердце колотилось где-то в горле, но слова Александры Николаевны, что это важно для неё, что помощь Дуняши поможет ей победить врагов, заставили действовать. Она прерывисто выдохнула, убрала деньги в карман плаща, после чего быстро подошла к шкафу, где доктор хранил дела пациентов.

Шкаф был высокий, тёмного дерева, с латунными накладками на дверцах. Заперт. Дуняша обвела глазами кабинет: стол, кресло, полка с книгами, подоконник с пресс-папье и чернильным прибором. Подбежала к столу, отодвинула верхний ящик, где и нашлись ключи.

Руки у неё дрожали, колени подгибались, она не слышала ничего, лишь заполошный стук своего сердца. Взяла ключ, вернулась к шкафу и лишь с третьей попытки смогла попасть в замочную скважину.

Внутри на полках стояли картонные, подписанные аккуратным убористым почерком, папки. Дуняша пробежала взглядом по корешкам: фамилии… фамилии… Оболенская. Третья полка, с краю.

Папка была тонкой, всего листов десять, не больше. Дуняша выдернула её из ряда, сунула в сумку, закрыла шкаф, вернула ключ на место и вышла в коридор.

Во дворе ещё кричали. Из открытой двери несло дымом, но уже не так сильно, поленница горела недолго, потушили быстро. Дуняша прошла коридором до чёрного хода, толкнула дверь и вышла на задний двор, где никого не было, только облезлый кот шарахнулся от неё в подворотню.

Очутившись на улице, прибавила шагу, не побежала, упаси боже, — просто шла быстро, как ходят люди, которым некогда, их ждут чрезвычайно важные дела. Платок надвинула пониже, двигалась, не поднимая головы и крепко прижимая сумку к себе. За углом свернула на Нижегородскую, потом вышла к Неве и зашагала вдоль набережной к Литейному мосту. Ветер с реки бил в лицо, трепал юбку, завихрял туман у ног.

У моста, привалившись плечом к чугунному столбу фонаря и надвинув картуз на самые брови, стоял неприметный молодой человек с усами и поднятым воротником.

Поравнявшись с ним, она чуть замедлила шаг.

— Иди, не останавливайся, — шепнул «паренёк», отлепившись от столба и двинувшись следом, при этом держась на пару шагов позади. — Получилось?

— Да.

— Молодец.

Больше они не разговаривали до самой конки.

Руки перестали дрожать только в вагоне, когда за мутным стеклом поплыли окутанные туманом дворы, и стало ясно, что Выборгская сторона осталась далеко позади. Дуняша разжала пальцы, которыми всю дорогу сжимала ремень сумки, и только тогда позволила себе с облегчением закрыть глаза на несколько секунд.

Глава 11

Верёвки во дворе были низко натянуты между забором и крюками в стене дома, и я то и дело задевала их лбом. День клонился к вечеру, небо висело серым войлоком, от земли тянуло сыростью, и пальцы задеревенели уже после третьей снятой вещи. Но правило есть правило, и Мотя не собиралась его нарушать. Она с утра пораньше замочила разом всю грязную одежду, и теперь я методично снимала с верёвок то, что успело подсохнуть: две рубашки, чулки, две одинаковых серых юбки, платье.

Я смотрела на эту скромную одежду и думала, что мне в ближайшее время просто необходимо сходить на рынок и пополнить свой скудный гардероб, состоящий всего из двух нарядов, если не считать мужских штанов и рубахи Тихона. Платья от Штейна и сменного от Моти явно недостаточно для работы в будущем бюро и поездки в Москву. В оборванном наряде и разваливающейся обуви сложно выглядеть убедительной. И, кстати, Дуняшу тоже следует приодеть, её одежда смотрелась не лучше моей.

Я как раз прикидывала, куда разумнее отправиться за обновками, когда скрипнула калитка. Фома Акимович вошёл во двор с коромыслом на плечах, вёдра качались в такт его шагам. Водоразборная будка стояла на Седьмой линии, он ходил туда дважды в день, утром и ближе к вечеру.

— Скоро Кузьминична придёт, — бросил он, проходя мимо. — Пойду, огонь в печи поправлю.

Калитка за ним осталась приоткрытой. Я подошла, чтобы закрыть её полностью, но зачем-то выглянула наружу и увидела человека, шедшего по правой стороне, опираясь на трость. На нём было неприметное тёмное пальто и низко надвинутая шляпа.

Ко мне явился сам Громов.

— Фома Акимыч, — окликнула я старика, который уже ставил вёдра у крыльца. — Скажите Матрёне Ильиничне, что к нам гость, пусть подготовится.

Я встретила адвоката и провела его в дом. Он вошёл в комнату и задумчиво огляделся, прислонил трость к стене у входной двери, Дуняша забрала у него пальто, после чего он прошёл вперёд.

Следом, почти сразу, на пороге показалась Степанида, вернувшаяся с мануфактуры. Женщина сняла платок, повесила на крюк и удивлённо поприветствовала нежданного гостя.

Я представила Громова