Без права подписи - Айлин Лин

Окно в комнате Громова было двойным, некогда крашенным краской, но облупившимся до серого дерева на углах. Внутренняя рама перекосилась так, что закрывалась неплотно, в щель между створками была натолкана пожелтевшая вата, местами выбившаяся наружу. Стекло с внутренней стороны покрывали разводы от давней немытости, снаружи же к нему прилипла листва и тянулись потёки от дождя. Форточка в верхней части внутренней рамы держалась на погнутом крючке. С трудом, но я её открыла, пустив осенний воздух внутрь.

С кружкой в руке подошла к лежанке, и, помешкав мгновение, решительно выплеснула воду в лицо Илье Петровичу.

Реакция последовала незамедлительно.

— Что за⁈. — мужчина рванулся сесть, промахнулся локтём мимо края лежанки, едва не свалился, выровнялся и уставился на меня мутными чёрными глазами. Несколько секунд смотрел, явно не понимая, кто перед ним и откуда вообще этот кто-то здесь взялся.

— Доброе утро, Илья Петрович, — сказала я, не меняя голоса.

— Кто ты такой? — просипел он, тяжело моргая. — Я никого не звал.

— Не звали, я сама пришла. Дверь была не заперта, уж простите, зашла без спроса.

Он обвёл взглядом комнату, от увиденного шире распахнул глаза, кустистые седые брови медленно поползли вверх.

— Зачем убрался?

— Жить как свинья не по-христиански.

Громов тут же насупился, чёрные глаза сверкнули злобой и яростью. Сев, привалился спиной к стене, провёл ладонью по мокрому лицу, потом поднял на меня взгляд и тихо прорычал:

— Пшёл вон.

Илья Петрович пока не заметил, что я говорила о себе в женском роде.

— Непременно, — спокойно согласилась я. — Но сначала вы посмотрите на одну вещь.

Достала клеёнчатую тетрадь и положила рядом с ним на кровать. Илья Петрович глядел на неё сначала безразлично, потом нахмурился, рука будто сама потянулась к дневнику… И выражение его лица сменилось с хмурого на растерянное.

— Откуда это у вас? — выговорил он негромко, перейдя на «вы».

— Из сейфа Николая Александровича Оболенского, — ответила я, засунув руки в карманы брюк. — До своей гибели папа велел мне запомнить код…

* * *

Долгую минуту он смотрел на меня, не мигая. Я молча ждала.

— Господи милостивый, — выдохнул Громов, и голос его переломился на последнем слове. — Сашенька⁈

— Я, Илья Петрович.

Он поднялся с лежанки так порывисто, что едва не упал, но равновесие удержал, выровнялся. В чёрных глазах было такое потрясение, что я невольно сделала шаг назад.

— Но ты… сгорела, — проговорил хрипло. — В газетах писали… Третьего октября случился пожар в лечебнице Штейна на Выборгской, и среди погибших наследница Оболенских, — и ткнул пальцем на табуретку, где не так давно лежала газета, которой сейчас там не было.

— Я договорилась со Штейном, он всё обставил как несчастный случай. Вместо меня сгорело тело умершего нищего.

Илья Петрович, сильно хромая на левую ногу, дошёл до кресла и тяжело в него опустился. Потёр переносицу, затем с силой зачем-то несколько раз сжал виски указательными пальцами.

— Значит, сбежала, — пробормотал вслух. — Договорилась с доктором. Подкупила? — и проницательно на меня посмотрел.

— Да, — кивнула я, сев на табуретку.

— Молодец, — он одобрительно качнул головой. — Но Штейн сдаст тебя рано или поздно. Жаден больно и коварен.

— Сдаст, — не стала спорить я, вынула из-за пазухи конверт и протянула Громову, — но не сразу, месяц, а может, два, у меня всё же есть.

— Ну-ка, ну-ка, полюбопытствуем, — хмыкнул собеседник, взял протянутый конверт, вынул письмо и вчитался в текст. С каждой строчкой уголки губ Громова поднимались всё выше, и в итоге он, хлопнув себя по колену с зажатым листком в руке, тихо рассмеялся, но веселье оборвалось так же внезапно, как началось — Илья Петрович застонал от боли, поморщился и хрипло попросил:

— Дай воды, Сашенька, а лучше бы что-то, чтобы опохмелиться…

— Рассольчику бы вам, Илья Петрович.

— Да где ж его взять, Саша?

— Давайте я схожу, раздобуду… Приду и поговорим о том, что меня беспокоит. Мне помощь ваша нужна, жизненно необходима.

Громов, опираясь на подлокотники, поднялся с кресла, медленно прошёл к окну и встал, глядя на улицу. Спина у него была сутулая, плечи опущены, и весь он был похож на человека, которого долго и методично гнули к земле, пока не согнули.

— Ты пришла невовремя, — наконец глухо произнёс он, не оборачиваясь. — И не к тому человеку. Я стар, сломлен, и люблю выпить, давно люблю, если уж быть до конца честным, только сейчас хуже обычного всё, — выговорил он без тени стыда, просто констатируя. — Что я могу сделать против Горчакова? У него связи, деньги. У него люди в присутственных местах. А у меня нет ничего, ни репутации, ни сил. Как и желания.

— У вас есть знания, — возразила я.

— Знания, — эхом горько повторил он. — Знания без инструментов бесполезны.

— Инструменты есть у меня. То, что оставил батюшка, должно хватить в качестве доказательств злых намерений князя. Отец выстроил всё в чёткую систему, с расписками управляющего, письмами старосты, он свёл цифры по всем статьям за полтора года.

Громов медленно обернулся. Смотрел на меня долго, изучающее.

— Зачем мне это, — в голосе его было столько тёмного отчаяния, что у меня невольно сжалось сердце. — Алёши нет, потому что я взялся снова отстаивать правое дело. Сидел бы тихо, не лез никуда, и сын был бы жив. Что мне с того, что Горчаков окажется за решёткой? Сына это не вернёт.

— Нет, — согласилась я. — Не вернёт.

— Кабы не страх Божьего суда, — продолжил говорить Громов, глядя куда-то поверх моего плеча, — я бы давно ушёл за ним…

В комнате стало тихо, даже уличный шум за окном будто отдалился. Я смотрела на его сутулую фигуру и думала о том, что этот человек действительно стоит на самом краю не потому, что слаб духом, а потому что у него не осталось никого, ради кого стоит держаться. И что если мой следующий шаг окажется неверным, то эта беседа будет первой и последней.

— Илья Петрович, — начала я тихо, но твёрдо, — у вас есть ещё один сын. И он жив.

— Я не нужен ему. Пётр отвернулся от меня, потому что я предал