Без права подписи - Айлин Лин

его мать, когда мне принесли моего внебрачного сына, и вручили его моей жене. Надя позора не снесла и оставила меня, забрав Петю с собой. Старший сын не желает меня видеть, — прошептал Громов. — Я был плохим отцом. Много работал, мало бывал дома. Пил и гулял… Думал, что деньги и имя решают всё. Когда случился пожар и погиб Лёшка… Его кровь на моих руках… — крупная слеза скатилась по морщинистой щеке и затерялась в седой бороде.

— Вы правы, — жёстко сказала я.

Громов резко вскинулся, в глазах вспыхнул гнев.

— Если вы не отомстите за сына, то не получите успокоения. Алексей любил вас. Сейчас, я уверена в этом, он, глядя на вас с небес и видя то, что с вами происходит, сильно опечален, — продолжила с нажимом, не дав ему вставить и слова. — Вы должны были ещё год назад, когда Горчаков сжёг ваш дом, взять себя в руки и сделать дело, чтобы виновные понесли заслуженное наказание, по закону. Вы адвокат, Илья Петрович. Присяжный поверенный с двадцатилетним опытом. Вы знаете, как работает закон, знаете, где у этой схемы слабые места, к кому идти и что говорить. И вы не воспользовались этой силой, решив спрятаться от всего мира, чтобы пожалеть себя…

Громов, широко распахнув глаза, молчал. Смотрел на меня с выражением человека, которому только что дали хлёсткую пощёчину.

— Вам должно быть стыдно, — эти слова дались мне нелегко. — Стыдно за то, что вы сидите здесь и ждёте смерти.

Я встала, подошла к столу и хлопнула по нему ладонью:

— Пойдёмте отсюда, Илья Петрович. Здесь нечем дышать и думать здесь невозможно. Поедим где-нибудь по-человечески.

Чёрные глаза адвоката изучали меня долго, внимательно, остановились на моих усах.

— Не отстанешь ведь…

— Нет.

— Саша, а тебе точно двадцать лет?

— Да.

— Николай воспитал необычную дочь.

— Николай воспитал дочь, которая намерена вернуть своё, — отрезала я. — Я сделаю всё, чтобы Горчаков заплатил за свои преступления по полной. Он убил моих родителей, погубил вашего сына, отнял у нас дома. И я, и вы, Илья Петрович, нищие, живущие в комнатках и влачащие жалкое существование. Вероятно, вас подобное положение вещей устраивает, но претит мне. Но! — я сделала паузу, чтобы последующие мои слова до него точно дошли, — в память о своём сыне и своём друге, моём отце, помогите мне. А дальше живите так, как сочтёте нужным.

Громов пожевал губами, зачем-то подёргал себя за бороду и, отлепившись от стола, тяжело зашагал к шкафу, распахнул дверцу, снял с крючка свой канареечный пиджак.

— Я знал, кто это сделал, — глухо заговорил адвокат, стоя ко мне спиной. — С первого же дня знал, кто подстроил несчастный случай твоим родителям. Я собирался сразу после похорон пойти с теми бумагами, что у меня были на руках к прокурору окружного суда, но случился пожар, а дальше ты знаешь… Всё потеряло смысл.

— Четыре месяца я провела в лечебнице Штейна, — тихо отозвалась я, чувствуя, как что-то во мне сжалось на этих словах от испытанных когда-то Сашей ужасов. — Через день ледяная ванна, покуда губы не посинеют. Верёвки на запястьях по ночам. Микстуры, от которых мутнеет голова и плывут мысли. Четыре месяца, Илья Петрович, меня истязали, стремясь сломить, превратить в ничего не соображающий овощ. И они почти добились намеченной цели. Моё сердце остановилось.

Громов шокировано вскинул голову.

— Но, видно, кто-то сверху решил дать мне второй шанс, и оно забилось вновь. Я, побывав секунду где-то там, между небом и землёй, вернулась совсем другим человеком. С ясным умом и чётким планом.

Добавила тише:

— И никто, ни один из друзей папы не пришёл мне на помощь. Я вытащила себя сама.

— Прости, Сашенька, — мужчина подошёл ко мне, неуклюже положил широкую ладонь мне на плечо, осторожно сжал. — Пойдём. Я посижу у дома на лавочке, проветрю мозги, а ты сбегай в трактир, возьми поесть. Я сам туда не доковыляю, уж точно не в таком состоянии…

* * *

Громов вышел на улицу первым, опираясь на косяк двери. Я придержала его за локоть на лестнице — ступени были крутые, перила шатались. Во дворе он остановился, поднял лицо к небу и закрыл глаза. Сырой и холодный октябрьский воздух пах палой листвой и дымом из труб, адвокат несколько раз глубоко вдохнул, после чего прошёл вперёд и сел на грубосколоченную лавку, стоявшую слева от крыльца.

— Я скоро, — сказала ему.

— Трактир в конце улицы, — буркнул он, садясь. Снова закрыл глаз и прижался спиной к шершавой стене.

Дворник Никифор, выглянувший из-за угла с метлой в руках, покосился на него с сочувствием и тут же исчез из поля зрения.

Я надвинула картуз пониже и покинула двор.

Трактир нашёлся быстро: двухэтажный деревянный дом с засаленной вывеской «Трактиръ Фомина», из распахнутой двери тянуло щами, жареным луком, мясом и табачным дымом. В зале было шумно, свободных мест почти не было, все столики занимали мастеровые; в дальнем углу дремал мужик в тулупе, уронив голову на руки.

Половой, юркий парень с полотенцем через плечо, подскочил ко мне с улыбкой на губах:

— Чего изволите?

— На вынос, — просипела я, стараясь держать голос пониже. — Щей горшок, пирог с мясом и второй с капустой. И рассолу кувшин, огуречного, если есть.

— Есть, как не быть, — кивнул он и умчался на кухню.

Я встала у стойки в ожидании. Некоторые мужики с любопытством покосились на меня, но вскоре вернулись к своим тарелкам и разговорам. За окном по улице прогромыхала телега. Из кухни донёсся звон посуды и чей-то сиплый смех.

Минут через десять половой вернулся с корзиной, в которой лежал мой заказ: горшок, два пирога, завёрнутые в бумагу, глиняный кувшинчик, закрытый деревянной пробкой.

— За корзину и посуду залог пятнадцать копеек, если вернёте, отдам вам эти деньги.

— Верну.

— Тогда с вас тридцать копеек.

Я отсчитала монеты, подхватила увесистую корзину и вышла на улицу. От пирогов пахло так, что желудок немедленно отозвался недовольным урчанием — с утра во рту не было ни крошки.

Громов сидел там же, где я его оставила.

— Вставайте, Илья Петрович, — окликнула я его. — Пойдёмте пообедаем.

Он поднялся без возражений, и мы снова шагнули на скрипучую лестницу. В комнате я расставила