Без права подписи - Айлин Лин

— Хм-м, хм… — Илья Петрович прошёл в своему креслу и тяжело в него опустился. — Я могу сделать официальный запрос, но надо думать, по какой причине твой скорбный лист мог вдруг мне потребоваться.

— Пока не спешите с этим. Кое-какие мысли, как добыть свою историю болезни у меня есть, — я взяла в руки картуз, повертела его, рассматривая потёртости, — надеюсь, выгорит и всё получится…

— Зазря не рискуй.

— Конечно.

— Хорошо, — кивнул адвокат. — Далее… прежде, чем ты отправишься в Москву, я напишу письмо. Без предуведомления к Сергей Сергеевичу лучше не соваться. Изложу суть, попрошу об аудиенции. Если он ответит согласием… Я поеду с тобой, — помолчал, потом добавил, и в голосе его промелькнуло что-то похожее на тихую надежду: — Тем более что я давно должен передать кое-какие бумаги одному человеку.

Помолчали, каждый думая о своём.

— Наследство, — первым нарушил тишину Илья Петрович. — Ты умерла по документам. Значит, наследство открылось в день, когда в газетах объявили о твоей гибели. Завещания нет, прямых преемников нет. По Своду законов, при отсутствии нисходящих к наследству призываются боковые родственники, и ближайшая степень исключает дальнейшую.

Он наклонился вперёд, посмотрел на меня пристально.

— Теперь смотри. Имущество делится на два разных куска, и по каждому своя история. Первый кусок отцовский: доходный дом на Литейном, московский дом, государственные бумаги, акции. Всё это идёт в род отца. Там есть Михаил Оболенский, кузен Николая, кровный родственник по отцовской линии. Пока он жив и не отказался от наследства официально — Горчаков к этому имуществу не подступится. Горчаков из материнского рода, к отцовскому он никакого отношения не имеет.

— Значит, с отцовским имуществом Горчаков ничего не может сделать?

— Пока жив Михаил — ничего, — подтвердил Громов. — Но вот второй кусок — это Покровское, и здесь всё иначе. Имение материнское, учреждено дедом по матери, графом Апраксиным. По условиям учреждения, при пресечении прямой линии оно переходит к ближайшему родственнику из рода Апраксиных. Твоя мать и Горчаков — двоюродные брат и сестра. Оба — внуки старого Апраксина. Вот откуда у него притязания на Покровское, он из того же рода, из которого пришло имение.

Я молчала, укладывая в голове услышанное.

— Выходит, Горчаков рассчитывал именно на Покровское.

— Три тысячи двести десятин орловского чернозёма, конный завод, две деревни, пф-ф! Безусловно, он хочет его заполучить! — фыркнул Громов. — Это главный приз. Но вот что важно, пока ты жива, любые его действия с твоим имуществом — это уже не наследственный вопрос, а уголовный. Что с залогом Покровского, что с растратой отцовских доходов.

Мужчина устало прикрыл веки, но продолжил:

— Третий вопрос. Чертёжная контора. Открыть её ты можешь. Вдова по документам — это наилучшее положение с точки зрения закона. Вдова дееспособна, вправе вести дела, заключать договоры, нанимать работников. Никакого мужского согласия не требуется. Но… подписать готовую работу ты не сможешь.

— Понятно.

— Право подписи есть лишь у человека с дипломом технического заведения. А ты, если меня память не подводит, закончила Смольный, потом слушала историко-филологические лекции на Бестужевских курсах. Это всё никак не связано с архитектурой. Как же ты будешь делать проекты, не имея образования?

— Я выросла среди чертежей батюшки. Потом познакомилась на курсах с одной слушательницей с математического отделения, Надеждой Крутиковой, благодаря ей я втянулась всерьёз. Отец, когда узнал, не скрывал радости и занимался со мной сам.

Мужчина, прищурившись, задумчиво смотрел мне в глаза. Я не дрогнула, даже не моргнула ни разу.

— Ладно, положим, так оно и есть, — в итоге выдал он, откидываясь на спинку кресла. — Тогда знай, подписант не несёт ответственности за качество работы перед заказчиком, только перед городским присутствием за соответствие нормам. Если чертежи будут сделаны правильно, ни у кого не возникнет ни вопросов, ни неприятностей.

— Я сделаю всё правильно.

— Уж будь добра, не оплошать, — Громов потёр висок. — Ты выполняешь работу, подписывает её кто-то с нужным свидетельством. Номинальный технический подписант.

— Есть у вас кто на примете? Кого бы вы могли посоветовать? — спросила прямо.

— Звонарёв Борис Елизарович. Правда, он в возрасте, но в ясном уме. Было время, он работал с твоим отцом. Боря не должен отказать, деньги никогда лишними не бывают.

— Значит, и ему отпишете?

— Сегодня и завтра, кажись, я только и буду, что строчить письма и рассылать их адресатам, — глухо рассмеялся Илья Петрович.

Я не стала говорить, что любое занятие будет всяко лучше выпивки, но старый адвокат всё понял по выражению моего лица и горько усмехнулся.

За окном по Болотной прогромыхала телега, фыркнула лошадь, Никифор что-то крикнул вознице, на что тот невнятно огрызнулся.

— Илья Петрович, — нарушила я воцарившуюся тишину, — думаю, вам ненадолго придётся сменить ваш знаменитый пиджак на что-то иное, менее заметное.

— Тоже подумал об этом, Сашенька, — согласился собеседник, — так и поступлю. Пока ты не выйдешь из тени на свет…

* * *

Оставив Громова сидеть и строчить письма, я отправилась домой. Было срочное дело к Дуняше. Она уже обмолвилась, что ей не выдали расчёт. А это прекрасный повод посетить лечебницу.

Занеся корзину с пустыми кувшинами в трактир, отправилась на остановку, села в конку и, уставившись в окно, продолжила обдумывать грядущую операцию по изъятию моей истории болезни у Штейна.

* * *

Интерлюдия

Утро выдалось промозглым, низкое серое небо давило на и без того натянутые нервы, а сырость лезла под платок и за воротник, сколько ни кутайся.

Густой туман укутывал дома мягким сизым одеялом. И Дуняша посчитала это хорошим знаком, будто сама природа решила подсобить графине Оболенской в её планах. Евдокия шла по Выборгской стороне, крепко прижимая к боку старенькую холщовую сумку, и старательно не думала о том, что будет, если всё пойдёт не так.

Александра Николаевна объяснила чётко: войди, получи расчёт, жди шума со двора, поищи в кабинете бумаги, если найдёшь, забери и быстро уходи. Звучало просто. Но на деле всё могло обернуться совсем иначе… В чём Дуняша была совершенно точно уверена, в том, что графиня в своём уме. Иногда Александра Николаевна произносила странные слова, смысл которых был неясен, но при этом Дуняша списывала своё непонимание на свою же малообразованность, а не на проявление слабоумия Оболенской.