Бутоны зла. 31 история для мрачных вечеров - Борис Хантаев

Карен и Эллисон кинулись врассыпную, Герберт успел отскочить в сторону. Как раз вовремя. Мутант прыгнул и свалился тушей на то место, где недавно толпились все трое. Под монстром один за другим начали раздаваться хлопки и треск, воздух наполнило запахом химикатов. Мутант завопил и начал подниматься, но действия давались ему с трудом.

– Бежим! – Поторопив Герберта, Карен помчалась за Эллисон.

Томпсон остановилась у нужной двери и пинком ноги вышибла ее внутрь. Это было то самое помещение, где на столах лежали бесформенные тела, а вонь казалась осязаемой. Где-то здесь должны быть ключ и письмо.

Из недр помещения раздался шум. Существо, которое в прошлый раз напугало Томпсон, выпрямилось и двинулось к ним навстречу.

– Отвали, урод! – Эллисон вытянула самодельное копье и атаковала первая.

Острие ножа с чавкающим звуком вошло в грудь мутанта, лопнула кожа, выстреливая в разные стороны ошметками пахучей слизи и крови.

– Я нашла письмо! – Карен подхватила его и закрутила головой.

Гроза шумела все громче, сотрясая решетки на узких окнах.

Двинув ногой, Эллисон оттолкнула мутанта и откинула копье, брезгливо отряхнув руки о джинсы.

– Ключ должен быть рядом с письмом. – Томпсон упала на четвереньки и принялась искать, как вдруг свет из коридора заслонила гигантская тень.

Звероподобный мутант с дымящимся животом смотрел на них через дверной проем. Он был слишком огромен, чтобы войти, но его это не остановило. Ударившись в стену, монстр вышиб ее с первого раза.

– Нашла! – воскликнула Томпсон и выпрямилась, сжимая ключ.

Великан заревел и оттолкнулся ногами. Карен, Эллисон и Герберт встали друг к другу плечами, как вдруг здание наконец содрогнулось от первого мощного толчка. Сработал защитный механизм.

Мутант несся на них, как грузовик, норовя раздавить, но вдруг все шумы перебил гром. От мощного раската заложило уши. Карен зажмурилась, готовая к тому, что больше не увидит дневной свет, но стоило ей разомкнуть веки, она обнаружила перед собой пыльные коробки и папки с табелями.

– Джонс… – позвала Эллисон. – Мы вернулись? Никогда бы не подумала, что так обрадуюсь оказаться в школе!

– Берт? – Карен осмотрелась.

Молодой ученый не спеша подошел к окну и выглянул на улицу, а после широко улыбнулся.

– Я выбрался! – Он рассмеялся. – Спасибо вам, глупые леди. – Герберт направился к Карен и взял у нее старый ключ, быстро упрятав его в карман. – А это я заберу, чтобы никто больше не пытался меня запереть.

– Что ты несешь?! – возмутилась Эллисон, удивленно привалившись к столу.

– Я оказался хорошим актером. – Герберт подошел к окну и толкнул створку, впустив в архив порывы ветра и брызги дождя. – Вы оказали мне услугу и помогли сбежать из клетки, где меня заперли за некоторые… плохие дела. Я сохраню ваши жизни в знак благодарности, юные леди. А теперь мне нужно идти вершить месть… Для вашего же блага не пытайтесь меня найти. – С этими словами Герберт выпрыгнул из окна четвертого этажа, исчезнув вместе с ударом молнии.

– Что мы наделали?.. – прошептала Карен, не веря своим глазам.

– Я говорила тебе не трогать письмо и ключ. – Эллисон уставилась на грозовое небо за окном. – Судя по всему, мы выпустили на свободу чудовище, которое оказалось опаснее мутантов, с которыми его запирали…

Либидо

Елена Михалёва

Это третий рассказ из трилогии «Лики Танатоса», и он повествует о том, что может произойти с человеком, в личности которого преобладает либидо – инстинкт жизни, стремление к любви и созиданию.

Штефан Новак ненавидел праздники. День всех влюбленных лишний раз напомнил ему о том, насколько он одинок. Художник ждал весны в надежде, что пробудившаяся природа возвратит ему хорошее настроение и подарит порцию вдохновения. Однако этого не происходило, а ведь март уже начался.

Картины продавались все хуже. Кажется, настоящее искусство никого более не волновало. Чтобы как-то выживать, Штефан набрал побольше учеников для индивидуальных занятий, а еще устроился преподавателем живописи на вечерние курсы для взрослых. Если дети хоть немного старались, то старшее поколение приходило, чтобы убить время или пообщаться. Это угнетало не меньше.

Последним гвоздем в крышке гроба были парочки. После Дня святого Валентина их, похоже, стало еще больше в Кентербери. Они гуляли по старым улочкам и миловались на фоне памятников всемирного наследия. Новак не осуждал их за счастье. Он просто завидовал.

Еще утром Штефан мельком увидел свою натурщицу, Анжелику Росси, – девушку, которую он любил безответно и бескорыстно. Его Муза и тот самый светлый ангел, благодаря которому он выживал последние пару лет, ничего не знала о чувствах Новака. Он был порядком старше нее, а предложить ничего не мог, кроме небольшой платы за позирование. Их отношения вряд ли даже дружбу напоминали. И все же Штефану нравилось думать, что его деньги помогают продержаться бедной студентке, в то время как она дарит ему силы творить и просто дышать, сама о том не подозревая.

Но утром Анжелика спешила на занятия не одна. Ее провожал какой-то парень. И хоть они просто держались за руки и смеялись, Штефану этого хватило, чтобы впасть в уныние. Он не имел права ревновать девушку, и все же ничего не мог с собой поделать.

Ноги несли Новака в ту часть города, где достопримечательностей не было, а шумные туристы и воркующие парочки не появлялись вовсе. Здесь, среди петляющих узких улочек, не встречалось даже магазинных витрин. Одни только обшарпанные двери домов с дешевым жильем для съема.

Художник снимал тут крохотную комнатушку в полуподвальном помещении с одиноким окошком под потолком и неуютной каморкой санузла, из старых труб которого постоянно тянуло канализацией. Даже тяжелые запахи краски и растворителей не до конца заглушали его.

Захламленное помещение выглядело так, будто мастерская воевала здесь с жилой комнатой, но последняя явно проигрывала.

На большом обеденном столе посреди комнаты были разложены наброски, палитры, мастихины и всевозможные художественные материалы вроде коробочек с сепией и углем. На стеллажах громоздились банки с краской и скипидаром, коробки, тара с кистями и бытовые вещи вроде чайника и подноса с грязноватыми чашками. Облупившиеся стены были прикрыты готовыми полотнами, часть из которых просто стояли плотно друг к другу. Из узкого шкафа с покосившейся дверцей выглядывали вешалки с одеждой Штефана. В темном углу пряталась засаленная тахта с продавленными подушками, на которой Новак отдыхал. Самое же чистое и светлое место принадлежало красной драпировке, на фоне которой стояла табуретка, а напротив – мольберт с начатой работой. Здесь Анжелика позировала для художника.

Штефан щелкнул выключателем.