Росомаха. Том 5 - Андрей Третьяков

Дальше я прошёл к новому кварталу, где Глеб и Тихон заканчивали последние дома. Маги земли работали быстро — стены росли на глазах, крыши покрывались тёсом, в окна вставлялись стёкла. Люди, которым эти дома предназначались, стояли рядом и смотрели, не веря своим глазам.

— Барон! — Глеб заметил меня, опустил руки, и стена, которую он поднимал, замерла. — Заходите, посмотрите.

Я подошёл. Дом был просторным, с высокими потолками и большими окнами. Внутри ещё пахло свежим деревом и смолой, но уже было тепло — печь сложили на совесть.

— Хорошо, — я провёл рукой по стене. — Крепко.

— Для людей стараемся, — Глеб усмехнулся. — Они потом работать будут, род ваш поднимать. Так что и нам выгода.

— А этот дом кому? — спросил я, выходя на улицу.

— Гончарам, — Тихон, подошедший сзади, кивнул на семью, которая стояла у соседнего участка. — Они печь просили особенную, для обжига. Мы такую сделаем, не сомневайтесь.

— Хорошо, — я посмотрел на гончаров. Муж с женой, двое детей, телега с инструментом. Они смотрели на дом, и в их глазах было то же, что и у всех — надежда. — Принимайте.

Мужчина, услышав это, шагнул вперёд, хотел что-то сказать, но только поклонился. Низко, до самой земли. Жена заплакала, прижала к себе детей.

Я не знал, что сказать. Слова казались лишними.

— Заселяйтесь, — только и сказал я.

На обратном пути я задержался у колодца, где женщины набирали воду. Водопровод был ещё не во всём поселении. Они заговорили со мной, и я слушал, иногда отвечая. Кто-то жаловался на осеннюю грязь, кто-то спрашивал, когда проведут дорогу, кто-то благодарил за новые дома.

— Барон, — одна из них, молодая, с ребёнком на руках, подошла ближе. — Мальчонку моего вчера в школу записала. К той, Веронике. Говорят, она из учёных.

— Из учёных, — я кивнул.

— А вы её знаете?

— Знаю, — я улыбнулся. — Она хорошая.

— Дай Росс, — женщина прижала ребёнка к груди. — Дай Росс, чтобы всё у нас сладилось.

Я кивнул и пошёл дальше. За спиной слышался детский смех, стук топоров, женские голоса. Жизнь шла своим чередом.

Когда я вернулся в особняк, солнце уже село, и сумерки сгущались, пряча деревню в мягкой, сиреневой дымке. Василий встретил меня на крыльце, держа в руках свечу, и лицо его было задумчивым, будто он всю ночь решал какую-то важную задачу.

— Ваше благородие, — он помог мне снять куртку, повесил её в прихожей. — Можно вас на минуту?

— Конечно, Василий, — я прошёл за ним в малую гостиную, где было тихо и горел только камин.

Он помялся, потом достал из кармана небольшую шкатулку — старую, потёртую, с потускневшей резьбой на крышке.

— Это… — он открыл её, и я увидел монеты. Старые, серебряные, с изображением росомахи, стоящей на задних лапах. — Родовые монеты, ваше благородие. Их ещё прадед ваш чеканил, когда род только начинался. Их в основание дома клали, чтобы удача с ним росла.

— Я не знал, — я взял одну монету. Она была тяжёлой, холодной, и на ней, кроме росомахи, были выбиты какие-то знаки, которых я не понимал.

— Традиция давняя, — Василий говорил тихо, будто боялся, что его могут услышать. — Когда глава рода обретает новый дар, когда Росс отмечает его особо — нужно заложить монету. В новое строение. Чтобы удача закрепилась. Чтобы дар не пропал.

— И куда мы её заложим?

— Я думал, — Василий помолчал. — У нас ведь крыло новое в планах, к особняку. Для гостей и для… для семьи, когда она разрастётся. Вот туда бы и положить.

Я посмотрел на него. В его глазах было что-то, чего я не видел раньше — не забота, не почтение, а что-то большее. Гордость за род, который он вырастил, за дом, который он помог построить.

— Идём, — я взял шкатулку.

Строительство нового крыла шло уже вторую неделю. Маги земли возвели стены, плотники налаживали крышу, и теперь здание стояло почти готовое, пахнущее свежим деревом и штукатуркой.

Василий провёл меня внутрь, туда, где закладывали фундамент. В углу, где стены сходились, было небольшое углубление, и он опустился на колени, достал из шкатулки монету.

— Положите, ваше благородие, — он протянул её мне. — Вы — глава рода. Вам и начинать.

Я взял монету. Она была холодной, но в моих руках, казалось, начинала теплеть. Или это мне только казалось.

Я опустился на корточки, положил монету в углубление. Василий рядом зашептал что-то — я не разбирал слов, но чувствовал, что это старое, явно забытое заклинание, которое он выучил когда-то, когда сам был молодым.

— Росс, храни род Росомахиных, — сказал он, когда я поднялся. — Храни барина нашего. Храни дом этот и всех, кто в нём жить будет.

— Откуда ты это знаешь? — спросил я.

— Отец учил, — он вздохнул. — А его — дед. Так и передавалось. Я думал, забуду, а оно вон как — вспомнилось.

Мы вышли из нового крыла. Ночь уже опустилась на деревню, и в окнах домов горел свет, тёплый, уютный. Где-то лаяла собака, где-то плакал ребёнок, и в этих звуках было что-то такое, что заставляло сердце биться ровнее.

— Василий, — я остановился на крыльце. — Спасибо.

— За что, ваше благородие? — он удивился.

— За то, что ты есть. За то, что помнишь. За то, что не даёшь забыть, откуда мы.

Он смутился, замахал руками, но я видел, как блестят его глаза в свете луны.

— Ступайте, ваше благородие, — сказал он. — Вас там ждут.

В гостиной было тепло и людно. Камин горел ярко, отбрасывая на стены пляшущие тени, и в этом свете лица казались мягче, добрее.

Арина сидела в кресле с вязанием — шарф наконец обретал форму, хотя всё ещё напоминал нечто, сотканное пауком-безумцем. Лиля читала книгу по магии огня, делая пометки на полях. Алиса отдыхала, положив голову мне на колени, и её волосы, рассыпавшиеся по подушке, казались золотыми в свете огня.

Вероника сидела на ковре у камина, и на коленях у неё устроилась Алиска. Полубогиня, обычно гордая и независимая, сейчас мурлыкала, как обычная кошка, подставляя живот