Пепел Павильона Сливы - Виталий Хонихоев

Рядом с ней я всегда чувствовала себя неуютно. Именно поэтому я сейчас и сижу рядом с ней, делая вид что просто наслаждаюсь сладостями и теплым весенним вечером.

Поднимаю свою чашку с зеленым чаем и вдыхаю аромат. Улыбаюсь. Почему-то мне кажется, что если эта странная глухонемая девушка вдруг решит, что я ее враг — то я не успею сделать и глотка. И почему мне так нравится дергать тигра за усы?

Отпиваю, закрыв глаза и наслаждаясь вкусом зеленого чая. Горьковато, терпко… можно жаловаться, а можно — полюбить этот вкус. Я вздыхаю и открываю глаза. Вижу напротив сияющие глаза Ханами. Она показывает мне жестами какой же вкусный ей попался цубакимоти.

— Еще бы. — говорю я вслух, зная, что она все равно меня не услышит, — Это очень дорогая штуковина. Круче этого только струганный лед с виноградным сиропом, вот там цена заоблачная. В основном из-за льда?

Ханами наклоняет голову набок и смотрит на меня вопросительно.

— Лед дорогой. И виноградный сироп тоже очень дорогой. Рис дешевый, но твои цубакимоти — с сиропом, потому и дорого. — объясняю я. — А лед у вас тут и вовсе по весу золота летом. А вообще интересно что ты так сладости любишь, Ханами. У тебя взгляд завзятой душегубки, ты уж наверняка фестралов видишь, а душой чисто ребенок. Кровожадная у вас тут эпоха, а станет еще кровожадней.

— … ? — Ханами откладывает кусочек своего лакомства и достает кусочек белой ткани. Тщательно заворачивает остатки и показывает жестами что мол потом поест, потому что белых шариков цубакимоти уже не осталось, а от водяных орехов ей дурно. Невкусные они.

— Я вот горькое люблю. Кислое и острое. Как-то читала что с возрастом что-то меняется на языке, вкусовые рецепторы перестают сладкое воспринимать. И то верно, старые люди к сладостям равнодушны, там начинаешь ценить горький кофе, сигары, коньяк… — я откидываюсь назад, опираюсь на руки, глядя в темное небо над головой. — Значит я душой старая уже. А ты с таким восторгом сладости ешь…

Ханами убирает свое сладкое сокровище и кивает головой. Каскад жестов, она показывает на меня, потом на себя, обозначает круг и улыбается.

— Да, да. Мы с тобой одним миром мазаны, Ханами. — отзываюсь я. — Чаю еще будешь?

Она отрицательно мотает головой, протягивает руку к чайнику и уважительно придерживая крышечку — наливает мне в чашку. С точки зрения местных правил я тут — младшенькая, а она — старшая. И по должности, и по возрасту, и по времени пребывания на службе у Мамочки. Так что это я должна ей чаю наливать, но Ханами почему-то настаивает на обратном. То ли хочет показать, что за мной ухаживает в ответ на принесенные мною сладости, то ли просто ей на условности плевать.

Ханами «слушает» меня и перебирает сладости, выложенные на поднос, ее белый палец касается орехов и рисово-бобовых шариков фудзуку, а я думаю о том, что сейчас она почти беспомощна, когда вот так — сосредоточилась на подносе и опустила голову, я могу прямо сейчас осторожно вынуть айкути из ножен в рукаве, а потом — дернуть ее голову за волосы на себя, лишая равновесия и возможности защититься. Ножом в горло. Провернуть лезвие, чтобы рана не закрывалась и кровь хлынула рекой.

Ханами замирает. Приподнимает голову и смотрит мне прямо в глаза. Я сглатываю. Нет, не выйдет. Некоторое время мы смотрим друг на друга, потом она улыбается и протягивает мне бело-коричневый шарик фудзуку. Конечно.

Мы сидим на теплых полированных досках Павильона Хризантем и наслаждаемся сладостями и зеленым чаем. Смотрим вверх, в небо и считаем звезды. Ханами улыбается мне и подливает чаю. Какая милая и всегда готовая помочь девушка. Мы разговариваем с ней — о погоде, о том, что завтра обязательно будет дождь и хорошо если послезавтра закончится, потому что если будет идти дождь в смотрины, то это обязательно истолкуют как дурной знак и потом работы будет невпроворот. О том, что на днях я здорово так облажалась с порошком, а умница. Ни меня Мамочке не выдала, а наоборот — защитила. Правда посмотрела на меня так, что под землю захотелось провалиться, но я ж не агент, какой из меня рыцарь плаща и кинжала, я человек прямой и простой, кто заслужил заточку в ухо — тот получит. Но Ни все равно молодец. А еще поговаривают что Принц Летних Покоев, Господин Адзэти так и не сумел окунуть свой Стебель Нефритового Лотоса ни в какой из Прудов Наслаждения, потому как внезапно всей своей мужской силы лишился, из-за чего и пьет беспробудно третий день кряду. Сегодня ко двору с ежегодной данью наместник прибыл из северных провинций, оттуда, где Минамото столетиями с эмису воевали, а придворные конечно же не преминули посмеяться над его внешностью и одеждами, а также манерами и незнанием реалий двора. Да еще и Соно-химэ ему подложили, а кто дворцовые сплетни знает, тот конечно же похихикает в рукав.

Ханами слушает меня, вернее — очень убедительно делает вид что слушает и даже кивает головой. Вдруг — поворачивает голову назад. Я — смотрю туда же. Дверная панель отъезжает в сторону и на пороге вырастает Ичи, она зевает и смотрит на нас двоих сверху вниз.

— Вы чего не спите? — говорит она. — Аяко, ты-то спать ложись. Ханами может неделями не спать, с ней такое бывает. А ты завтра вареная будешь, с этими смотринами мы себе все ноги собьём.

— Сейчас лягу. — успокаиваю ее я, глядя на ладонь Ханами. Она — прижимает ее к полированным доскам. Так вот как она поняла, что кто-то сейчас выйдет в дверь, она считывает вибрации… но как она почувствовала мое намерение? Мистика. Никакого «сакки» нет, это чушь, бред и ненаучная фантастика.

— Ага. Если что, то я тебя от Мамочки прикрывать не буду. — ворчит Ичи и прикрывает дверь, исчезая внутри. Я же — продолжаю смотреть на ладонь, которую Ханами прижимает к полированным доскам… что же получается она и ногами вибрацию улавливает? И… звуки? Она не слышит в общепринятом смысле, но улавливает вибрации. Если ты чего-то лишен, то в чем-то у тебя есть преимущество…

— В самом деле, — потягиваюсь я, — давай спать ложиться. Очень приятно с тобой поболтать, Ханами, ты на редкость