На Берлин! - Петр Алмазный

— Товарищ командующий, — отрапортовал он, — передовой аэродром 16-й воздушной армии работает по приему и отправке авиации. Штаб фронта развернут в двух километрах отсюда, в деревне. Машина подана.

— Хорошо, — кивнул я.

Мы сели в «ГАЗ-61», тронулись. Дорога была разбита. Видать, танки прошли здесь несколько часов назад. По обочинам валялись брошенные немцами каски, противогазы, ящики с патронами. Наши похоронные команды собирали убитых.

Свидник, как ни странно, уцелел. Похоже, немцы драпали отсюда, не оказывая вообще никакого сопротивления. В штабе, разместившемся в пустой школе, меня уже ждали. Начштаба развернул карту на составленных вместе партах.

— Докладываю, — заговорил он, уже успев, видать, ознакомиться с оперативными сводками. — 16-я армия Лукина ведет бой за Люблин. Центр города еще у немцев, но восточные и южные окраины — наши. Танки Воротникова ворвались в город с юго-востока, завязали уличные бои. 4-я армия Коробкова обходит Люблин с севера, чтобы перерезать шоссе на Варшаву.

— Потери? — спросил я.

— Пока не подсчитаны, но, говорят, значительные. Немцы обороняются ожесточенно, используют каждый дом. Фон Бок бросил на Люблин части 2-й танковой армии — остатки той самой, что Гитлер собирал для наступления на Москву.

— Ничего, — сказал я. — Перемелем. Как мехкорпуса?

— Фекленко и Кондрусев продвигаются на запад почти без сопротивления. Передовые отряды уже за Люблиным. До Вислы осталось километров сорок. Если сохранят темп — завтра будут на берегу.

Я закурил, глядя на карту. Люблин был важен, но еще важнее было не дать немцам закрепиться на Висле. Если мы выйдем к реке раньше, чем они подтянут резервы, то форсируем ее с ходу, и тогда дорога на Варшаву, считай, открыта.

— Свяжите меня с Лукиным, — приказал связисту.

Через минуту в трубке раздался глуховатый голос командующего 16-й армией.

— Товарищ командующий, слушаю.

— Михаил Федорович, что у вас с Люблином?

— Деремся, Георгий Константинович, — ответил Лукин. — Немцы цепляются за каждый квартал. Город старый, здания каменные, из каждого окна стреляют. Танкам тяжело на узких улицах. Приходится подключать пехоту.

— Авиацию подключайте, — сказал я. — Копец вам поможет. И запомните, что Люблин — это не главное. Важно — не упустить темп. Ваша задача, как можно быстрее очистить город и вывести передовые отряды к Висле. Как поняли?

— Вас понял, товарищ командующий.

— Докладывайте через каждый час.

— Есть.

Я положил трубку. В дверь постучали — вошел Грибник.

— Георгий Константинович, — сказал он, — только что перехватили радиограмму из Люблина. Немцы запрашивают разрешение на отход. Комендант города докладывает фон Боку, что удержать Люблин не может. Фон Бок передал: «Держаться. Фюрер не разрешает отступать».

— Держаться? — усмехнулся я. — Ну пусть держатся. Нам же лучше.

Я подошел к окну. Где-то там, на западе, дымился Люблин. Грохотали взрывы, стрекотали пулеметы. Наши бойцы вышибали немцев из подвалов, чердаков, канализационных люков. Бой шел за каждый дом. Пора бы уже завершать эту мясорубку.

Вольфсшанце, Восточная Пруссия. 4 октября 1941 года.

Канарис сидел в кабинете, просматривая при свете настольной лампы свои записки, составленные по итогам инспекционной поездки. В бункере, где еще недавно жил фюрер, царила гробовая тишина. Поэтому, когда в дверь тихо постучали, адмирал невольно вздрогнул.

— Войдите.

Остер проскользнул внутрь бесшумной тенью. Главе Абвера уже доводилось замечать, что с того дня, как помощник стал связующим звеном между ним и русским генералом, он заметно приободрился. А ведь с точки зрения имперских законов, оба они были предателями.

— Что случилось, Ханс? — спросил адмирал, откладывая перо.

Оберст вынул из внутреннего кармана кителя сложенный вчетверо листок. Бумага была тонкой, почти прозрачной, из тех, что используются для изготовления папирос. Самая что ни на есть шпионская.

— Это, мой адмирал, — сказал Остер, кладя листок перед Канарисом, — добыто сегодня в штабе группы армий «Центр», за несколько часов до того, как русские перерезали все пути. Наш человек у фон Бока успел снять копию. Оригинал, полагаю, уже отправлен.

Канарис развернул листок. Прочитал. Брови его медленно поползли вверх. Письмо было коротким, по-военному сухим, без лишних сантиментов. Подписано рукой генерал-полковника Гёпнера, но адресовано русскому генералу Жукову, хотя это и не было указано.

«Господин генерал. Учитывая сложившуюся обстановку и понимая бесперспективность дальнейшего сопротивления, предлагаю обсудить условия прекращения огня на вверенном мне участке фронта. Готов к личной встрече на нейтральной территории. О времени и месте прошу сообщить через парламентеров».

— Это… — пробормотал Канарис, подняв глаза на помощника, — подделка?

— И да, и нет, — ответил тот. — Наш агент удостоверяет, что оригинал написан на бланке канцелярии 4-й танковой группы. Подпись Гёпнера подлинная. Однако понятно, что не сам Гёпнер писал это письмо, а под диктовку Мюллера.

— Из чего это следует? — осведомился глава Абвера, пальцы его, державшие листок, слегка дрожали.

— В первую очередь из того, что это ложь. Гёпнер не может предложить Жукову прекращение огня со своей стороны, потому что давно уже ничем не командует. И Жуков это знает…

— Тогда зачем Мюллеру это вранье?

— Затем, что у этого послания есть второе дно.

— Мюллер готовит почву для сепаратных переговоров! — кивнул Канарис. — И все равно не понятно, зачем ему письмо от имени Гёпнера? Гёпнер отстранен от командования, он в опале. Его имя — пустой звук для русских.

— Не совсем пустой, — возразил Остер. — Гёпнер — известный военачальник, его фамилия на слуху. Мюллер, видимо, рассчитывает, что Жуков клюнет на эту приманку. А если нет, всегда можно сказать, что Гёпнер действовал без ведома фюрера. Объявить его изменником, казнить… и списать все на него. А самому остаться в тени.

— Но письмо перехватили мы, — сказал глава Абвера. — Мы, а не русские.

— Именно так, мой адмирал.

Канарис встал, прошелся по комнате.

— Это не просто письмо, Ханс. Это — оружие. Если показать его фюреру… Мюллеру конец. Гитлер не прощает попыток вести переговоры с врагом за его спиной. Тем более — от имени отстраненного генерала.

— Вы хотите передать письмо фюреру? — спросил оберст.

— Хочу, — кивнул адмирал, — но не сейчас. Сначала нужно убедиться, что это не ловушка. Мюллер хитер. Возможно, он сам и подстроил этот перехват, чтобы нас подставить.

— Наш человек надежен, — возразил Остер. — Он работает в штабе фон Бока с сорокового года. Ни разу не дал повода усомниться в своей преданности.

— Проверьте еще раз, — приказал Канарис. — Через другие каналы. И подготовьте доклад для фюрера, но без упоминания того, как письмо попало к нам. Скажем, что перехватили радиограмму… или нашли на теле убитого связного. Скажем, того же Граафа… Что угодно, только чтобы не обнаружить наш интерес к Жукову.

— Вас понял, мой адмирал.

Канарис