На Берлин! - Петр Алмазный

сутулый, худощавый, темноволосый старший лейтенант встретил меня на своем КП. Спокойно, без всякой суетливости, как и полагается сыну вождя. Я невольно всматривался в его лицо, пытаясь обнаружить фамильное сходство.

Сводку от том, как дралась 6-я батарея 14-го гаубичного полка, я, понятное дело, предварительно посмотрел. Было мне известно и о телеграмме, которую старший лейтенант Джугашвили получил от своего отца.

— Здравствуйте, товарищ командующий! — негромко произнес он, приложив руку к прямоугольному козырьку артиллерийской фуражки. — Личный состав 6-й батареи готов к переброске на следующие позиции. Командир батареи старший лейтенант Джугашвили!

— Вольно, товарищ старший лейтенант, — ответил я. — Знаю, хорошо дрались.

— Служу Советскому Союзу!

— Где бы у вас тут присесть? — спросил я. — В ногах правды нет.

— Пройдемте в блиндаж, товарищ командующий.

— Можно — по имени отчеству, Яков Иосифович, — отозвался я.

— Хорошо, Георгий Константинович.

Он проводил меня в свой блиндаж. Я поразился было, насколько хорошо работают «боги войны», если так основательно оборудуют даже временную позицию, но потом увидел, что на столбе, подпирающему кровлю, вырезано ножом какое-то слово по-немецки.

— Мы заняли отбитые немецкие позиции, — пояснил комбат, заметив направление моего взгляда, — и задерживаться здесь не собираемся.

— Правильно, Яков Иосифович, — кивнул я. — Отдыхать будем уже после победы.

— Позавтракаете со мною, Георгий Константинович? — спросил он.

— С удовольствием.

Он отправил ординарца за кашей, а я сел на добротно сколоченный топчан, покрытый офицерской шинелью. Надо думать, принадлежавшей самому старшему лейтенанту. Скоро красноармеец принес два котелка, каравай хлеба и термос. Ловко сервировал стол.

Начальник моего особого оперативного отдела остался снаружи. Ему хотелось осмотреться. Когда мы с сыном вождя оказались с глазу на глаз, я подмигнул ему и вынул из кармана фляжку с армянским коньяком.

— Выпьем по маленькой, Яков Иосифович, — сказал я, наливая в кружки. — За победу!

Мы чокнулись кружками, выпили, принялись уплетать вкусную фронтовую пшенную кашу с тушенкой. Джугашвили все еще поглядывал на меня недоверчиво. Его можно понять, командующий фронтом редко заглядывает на батарею, чтобы позавтракать.

— Вы не переживайте, Яков Иосифович, — сказал я. — Я не с проверкой. И не по просьбе вашего отца. Просто решил познакомиться.

— Отец мне телеграмму прислал вчера, — откликнулся он. — Поддерживает. Благодарит. Просит беречь себя.

— И правильно, — ответил я. — Берегите себя. Не потому, что вы сын вождя, а потому, прежде всего, что грамотные опытные артиллеристы у нас на вес золота. Я вас терять не хочу.

Он усмехнулся — чуть грустно, как мне показалось.

— Я не себя берегу, Георгий Константинович, а Родину, простите за высокие слова.

— Верно, — кивнул я. — И все же без крайней нужды голову под пули не подставляйте. Считайте, что это приказ.

— Есть, товарищ командующий! — ответил он, отставляя котелок.

Мы закончили завтракать. Я расспросил его семье. Потом о том, в чем нуждается батарея. Сын вождя расслабился и разговор по душам все же состоялся. Потом я посмотрел на часы, поднялся. Комбат тоже вскочил.

— Благодарю за угощение, товарищ старший лейтенант, — сказал я. — Желаю успеха. При случае, сообщу товарищу Сталину, что доволен вами.

— Спасибо, товарищ командующий, — тихо ответил Джугашвили.

— Не надо, не провожайте меня, вам и так скоро выдвигаться.

Я вышел из блиндажа и направился к машине. Грибник зашагал следом. Покинув «хозяйство ст. л. Джугашвили», мы углубились в чащу. Майор госбезопасности рассказал мне о своих наблюдениях. Главным образом о том, что боевое охранение 6-й батареи налажено.

— Я и не сомневался, — сказал я. — Джугашвили командир грамотный. Отец и впрямь может гордиться им.

— Хороший мужик, — согласился Грибник.

— Да, — ответил я. — Жаль будет, если погибнет… Россию, Украину и Прибалтику мы уже почти освободили, а вот Европа, считай, еще вся впереди.

— Как вы думаете, Георгий Константинович, — спросил начальник особого оперативного отдела, — где мы остановимся?

— Наша страна как называется? Союз Советских Социалистических Республик, — произнес я. — А где сказано, сколько именно республик должно в него входить?

Берлин, Рейхсканцелярия. 2 октября 1941 года.

Рейхсканцелярия гудела, как встревоженный улей. Адъютанты сновали по коридорам бункера, стараясь не попадаться на глаза начальству. Офицеры связи, побледневшие, передавали друг другу листки с донесениями.

Где-то глубоко под землей, в комнате для оперативных совещаний, за тяжелой дубовой дверью, слышались приглушенные крики. Только часовые из Имперской службы безопасности умудрялись сохранять спокойствие.

Гитлер нависал над столом, на котором была разложена карта Восточного фронта. Кожа его лица, бледного и осунувшегося, подергивалось мелкой рябью. Указательным пальцем он водил по линии фронта, проседающей под давлением русских дивизий.

— Что происходит? — спросил фюрер осипшим голосом. — Почему никто не остановит русские танки⁈

Начальник штаба верховного главнокомандования вермахта фельдмаршал Кейтель переступил с ноги на ногу. Он не знал с чего начать, понимая, что любой ответ будет воспринят рейхсканцлером, как неверный.

— Мой фюрер, — начал фельдмаршал осторожно, — 4-я танковая группа Рейнхардта понесла тяжелые потери в Прибалтике. Русские прорвали оборону на стыке 16-й и 18-й армий. Фон Лееб докладывает, что вынужден отводить войска к границам Восточной Пруссии.

— Фон Лееб! — вспылил Гитлер. — Этот старый пердун всегда был пораженцем! Я сниму его! Немедленно! Пусть командование группой армий «Север» примет… Кто там есть у вас из толковых офицеров⁈

— Командующий 18-й армией генерал-полковник Кюхлер, мой фюрер, — подсказал начальник штаба оперативного руководства Верховного командования вермахта генерал-полковник Йодль. — Правда, он с трудом удерживает Ригу…

— Но ведь удерживает! — воодушевился фюрер. — Рига ведь не пала, да⁈

— Не пала, мой фюрер, однако сводки не всегда поспевают за ходом событий, — рискнул заметить Йодль. — Связь с некоторыми дивизиями потеряна.

Фюрер резко повернулся и уставился на начальника оперативного штаба выпученными воспаленными и почти безумными глазами. Генерал-полковник ощутил горячее желание оказаться сейчас где угодно, только не в ставке.

— Потеряна? — осведомился рейхсканцлер. — Или командиры просто бегут, бросив свои части? Как в сороковом под Седаном?.. Я требую расстреливать каждого, кто оставляет позиции без письменного приказа!

В дверь тихо постучали. Один из невозмутимых личных телохранителей фюрера отворил ее. Вошел адъютант, протянул Кейтелю листок. Фельдмаршал пробежал содержимое глазами и побледнел еще больше.

Западный фронт. 2 октября 1941 года.

На аэродроме под Бялой-Подляской нас уже ждал «Ли-2» — тот самый, переоборудованный под летучий штаб. Я поднялся по трапу, прошел в салон. Трофимов примостился неподалеку, Маландин сел напротив меня, разложив карты.

— Взлетаем, — приказал я капитану Терентьеву, командиру экипажа штабного самолета.

Взвыли винты, до этого момента вращающиеся вхолостую. Самолет оторвался от земли, набирая высоту. Внизу проплывал изрядно разрушенный польский город, раскинувшийся по берегам реки Кшна.

— Свяжите меня с Поповым, — приказал я начсвязи.

Помимо обязанностей командующего Западным фронтом, на мне было стратегическое командование всей операций по освобождению советской