На Берлин! - Петр Алмазный

Тем более, такого, который служит наравне со всеми, спит в обычном блиндаже, ест с подчиненными из одного котла. Молодые бойцы знали, что старослужащие отзываются о командире батареи с уважением. В его повадках не было ни следа чванства.

Несмотря на внешнее хладнокровие, в душе старшего сына самого Сталина царило тревожное ожидание. Нет, он не боялся смерти, во всяком случае, не более, чем любой другой военнослужащий на передке. По настоящему он страшился лишь одного — подвести отца.

Мысли поневоле уносили Яков Иосифовича на несколько месяцев назад, когда он оканчивал Артиллерийскую академию. Не смотря на тяготы учебы, там, наконец, он мог быть самим собой — младшим командиром Красной Армии, а не сыном вождя народов.

Аттестация была блестящей, и в мае 1941 года старший лейтенант Яков Иосифович Джугашвили получил назначение командиром батареи в 14-й гаубичный артиллерийский полк 14-й танковой дивизии.

Отец не помогал, но и не мешал. Иногда Яков Иосифовичу казалось, что Сталин рад его уходу в армию — там сын меньше рисковал попасть в какую-нибудь нелепую историю, которых на гражданке случалось предостаточно.

Когда 27 июня 1941 года батарея Джугашвили в составе полка вступила в боевые действия, Яков Иосифович уже знал, что назад дороги нет. Война — это тебе не маневры, не учения, тем более не решение тактических задач в классах.

Боевое крещение старший лейтенант Джугашвили принял 7 июля у реки Черногостницы под Сенно. Иванов день выдался жарким. Немецкие танки рвались вперед, к Витебску, смяв боевое охранение, но 6-я батарея стояла насмерть.

Немцы шли в атаку за атакой. Танки, бронетранспортеры, пехота накатывали волнами. Артиллеристы 6-й батареи, под командованием Яков Иосифовича Джугашвили работали на пределе человеческих возможностей.

Орудийная номера подносили снаряды, хотя те, раскаленные зноем, обжигали ладони, открывали затвор, заряжали. Наводчики ловили в перекрестия прицелов силуэты вражеских машин, связные перебегали под пулями, передавая приказы.

Сам Яков Иосифович находился на своем НП, корректировал огонь, дымя папиросой, которая, казалось, не гасла ни на секунду. Его стойкость и умение управлять батареей в тех нечеловеческих условиях поражали даже видавших виды бойцов.

За тот бой комбат был представлен к ордену Красного Знамени. И очень гордился этой наградой, потому что получил ее не за фамилию. Впрочем, он всегда старался избегать каких-либо привилегий и почестей, не заслуженных им лично.

Вернувшись в расположение своего НП, Джугашвили сел позавтракать. Ординарец вскрыл для него банку тушенки, нарезал хлеба и поставил кружку с горячим чаем, который оказался так кстати в это сырое, промозглое утро.

Поев, Яков Иосифович коротко переговорил по полевому телефону с начштаба полка. Тот передал ему свежие разведданные и приказ силами батареи подавить огневые точки 87-й пехотной дивизии вермахта, которая оборонялась на подступах к городу Бяла-Подляска.

Часть, переброшенная из Франции, теперь окопалась в пригородах приграничного польского городка и готовилась стоять до последнего. Таков был приказ фюрера, куда ж без него. Однако советские танки и артиллерия должны были смести эту оборону.

Мысленно Джугашвили перебрал все, что знал об этой вражеской дивизии. Она была крепким орешком, но после артподготовки, которую должны провести соседи, и удара танков Воротникова, его батарее предстояло добить уцелевшие узлы сопротивления.

Все это он прокручивал в голове молча. На войне Яков Иосифович стал еще более замкнутым и сосредоточенным. Дома, в кругу семьи, он мог быть мягким и даже ласковым, но здесь, на фронте, важны были другие качества.

Начало наступления. 1 октября 1941 года.

Ночь с 30 сентября на 1 октября 1941 года выдалась на редкость темной. Ни луны, ни звезд видно не было. Сплошная низкая облачность накрыла Белоруссию, словно сама природа решила укрыть от врага нашу подготовку к решающему броску.

Я сидел в кабине Ли-2, пристегнутый к откидному креслу у самого иллюминатора. В салоне, переоборудованном под летучий штаб, находились Грибник, Трофимов, двое связистов и оперативный дежурный с картами.

Машина шла на высоте двух тысяч метров, подальше от глаз вражеских лазутчиков. Экипаж, возглавляемый пожилым капитаном, на счету которого были десятки боевых вылетов, вел самолет уверенно, без лишней тряски.

— До Бреста двадцать минут, товарищ командующий, — доложил он по внутренней связи.

Я кивнул, хотя меня никто не видел, и снова уставился в темноту за бортом. Мысли возвращались к предстоящему удару. Главный удар Западного фронта должен был наноситься не на Варшаву, как ждали немцы, а южнее — в направлении городка Бяла-Подляска.

Там, по данным Канариса, которые мы уже проверили через свои агентурные источники, оборонялись второстепенные части, а основные резервы стояли западнее Варшавы и у крепости Модлин.

Начальник особого оперативного отдела, сидевший напротив, что-то писал в блокноте при свете тусклой лампочки. Ручка в его пальцах не дрогнула, даже когда самолет слегка тряхнуло. Он лишь посмотрел на наручные часы.

— Через три часа артподготовка, товарищ командующий, — напомнил он.

— Знаю, — ответил я и спросил у сержанта, который поддерживал связь с самолетом, отвечающим за поддержку радиоканала с войсками. — Есть связь с армиями?

— Есть, товарищ командующий, — откликнулся тот. — Шестнадцатый, тринадцатый и четвертый подтвердили полную боевую готовность. — Сержант умолк, прислушиваясь к писку в наушниках. — Девятнадцатый и двадцать второй — тоже.

— А третий и десятый?

— Подошли вторым эшелоном. Ждут сигнала.

Я закурил, выпустив дым в импровизированную пепельницу — консервную банку, привинченную к подлокотнику. Трофимов, сидевший у входа в кабину пилотов, дремал, прислонившись к переборке. Старый служака умел спать урывками, при любом шуме и тряске.

— Товарищ командующий, — подал голос связист, поднимая наушники. — Штаб шестнадцатого запрашивает подтверждение времени начала атаки.

— Передайте. Остается без изменений. Пять тридцать.

— Есть.

Самолет снова тряхнуло, но уже сильнее — попали в зону болтанки. За бортом зашумел дождь, забарабанил по дюралевой обшивке. Я выглянул в иллюминатор — внизу, сквозь редкие просветы в облаках, мелькнули огни.

Это была прифронтовая полоса. Там, в темноте, десятки тысяч бойцов уже заканчивали последние приготовления. Кто-то писал письма домой, кто-то проверял амуницию, кто-то молился. Хотя партия этого не одобряла, но на фронте свои законы.

— Товарищ командующий, — снова подал голос летчик, — через пять минут снижаемся. Брестская площадка принимает нас.

Под крылом замелькали огни посадочных костров. Пилот заложил круг, выпустил шасси. Самолет коснулся бетонки, пробежал, взвыл моторами напоследок и замер. Когда дверь открыли, в салон ворвался сырой, холодный воздух, пахнущий гарью и дождем.

На аэродроме нас встретил начальник штаба фронта Маландин, которого я отправил в Брест накануне, чтобы он мог лично координировать действия ударной группировки. Его шинель блестела от