Системный тактик - Макс Крынов

Элина уже тянулась к скамье из палочек, но остановилась и посмотрела на меня, ожидая разрешения. Я кивнул. Она осторожно подвинула одну палочку.

— Тут скамья стоит неправильно. Она ближе к дорожке, и если сидеть слева, видно дверь в галерею.

— И тебе спасибо. Исправим после отдыха.

Элина просияла. Мать улыбнулась уже без тревоги, хотя усталость в ее лице никуда не делась.

— Тогда я оставлю вас ненадолго. Корбин, отдых после обеда не обсуждается, но я постучу перед тем, как войти.

— Хорошо.

Элина осталась у стола, глядя на макет так, словно перед ней был не кривой картон, а вход в дело, где ей наконец нашлось место.

— Я правда могу помогать?

— Правда. Только сначала я полежу полчаса.

— А потом я покажу тебе, где в галерее скрипит рама, если ее открыть слишком широко!

Я повернул к ней голову.

— Ты и это знаешь?

Она гордо задрала подбородок.

— Я много чего знаю! Только никто раньше не спрашивал.

Похоже, у меня появился первый помощник.

Глава 13

Я устроился так удобно, что начал засыпать.

Элина сначала стояла у стола, разглядывая макет, затем несколько раз обошла его кругом, поправила скамью, показала пальцем на место, где галерея должна быть шире, и наконец все-таки ушла после второго напоминания матери, что помощник, который мешает больному отдыхать и восстанавливаться, рискует быстро лишиться должности. Мама, к слову, ушла с сестрой.

Сон вышел кратким, и разбудил меня стук в дверь.

Сперва я решил, что это Элина не выдержала и вернулась с новыми сведениями о дополнениях в макете.

— Войдите.

Дверь открылась. На пороге появился Марсден.

Лакей держал небольшую шкатулку из темного дерева, окованную серебром. Нес ее осторожно, двумя руками, и явно не из-за великого веса.

Следом вошел Хорн.

Марсден поставил шкатулку на письменный стол рядом с моим макетом и отступил на шаг.

— Лорд Эдвин велел передать вам учебный материал из домашнего собрания, господин Корбин, — произнес он. — Мастер Хорн согласился разъяснить порядок работы с ним.

Я посмотрел на него, затем на шкатулку.

— Полагаю, это не книга?

Марсден открыл крышку.

Внутри лежал кристалл. Неровный, чуть мутный осколок размером с куриное яйцо был закреплен в бронзовой оправе, где тонкие дуги удерживали его с четырех сторон. В глубине кристалла двигался сероватый свет, похожий на дым подо льдом. Он не сиял, не бросал блики и не выглядел красивой игрушкой.

Я невольно придвинулся ближе.

— Это лучше книги и хуже книги одновременно, — ответил Хорн. — Это учебный кристалл с записью памяти.

Из коридора раздались шаги, и голос Варрена:

— Хорошо, что я задержался, — лекарь вошел без приглашения, с сумкой в руке и недовольным лицом. — При первом чтении чужой памяти лекарю лучше присутствовать, особенно при таких показателях проводимости и после вчерашнего отката.

— Это опасно?

Варрен подошел к столу, не касаясь шкатулки.

— Опасно? Не так, конечно, как попытка использовать боевую технику, но и не попытка прочесть приключенческий роман перед сном, господин Корбин. Даже у здорового ученика кристалл может вызвать головокружение, тошноту, дезориентацию или перенимание чужих эмоций. У вас реакция может быть куда ярче.

В этот момент у входа в комнату возникла Мира, будто мать патрулировала коридор. А может, так и было.

Она остановилась на пороге, увидев Хорна, Варрена и шкатулку.

— Что происходит?

Марсден поклонился.

— Лорд Эдвин распорядился передать господину Корбину учебный материал, миледи.

Мира подошла ближе. Ее взгляд скользнул по шкатулке, по кристаллу, по моему лицу, задержался на руке Варрена, который уже проверял ремешок сумки, и стал холоднее.

— Что записано внутри?

Хорн ответил без украшений:

— Визит в мертвый мир Таль-Шаар. Мертвый слой, закрытый для обычных походов. Городовая зона.

За спиной матери мелькнула Элина.

Как она успела оказаться рядом с дверью, я не понял. Девочка вошла тихо, без обычного шороха платья, и осталась у стены, прижимая руки к себе. Вид у нее был невинный настолько, что любой взрослый сразу понял бы: она слушала из коридора.

Хорн продолжил, будто не заметив ее.

— Некогда там была цивилизация, погибшая страшно и быстро. Мертвые уничтожили живых. Поднятые тела, костяные каркасы, военные некроконструкты. Отряд, чья запись сохранена здесь, считал, что идет в давно зачищенный район.

Он посмотрел на меня.

— Вероятно, они ошиблись, — предположил я. — Сколько погибло?

— Девять вошли. Двое вышли.

В комнате стало тише. Когда заговорили о смертях, «учебный материал» превратился из безликого «материала» в память человека, который шел с восемью товарищами, а вышел с одним.

Мира тихо произнесла:

— Элина, тебе не стоит быть здесь Иди к себе, милая.

— Леди Мира права, — сказал Хорн. — Это не история для детей.

Элина сжала губы.

По лицу было видно, что она собирается спорить. Глаза заблестели упрямством, плечи выпрямились, подбородок поднялся. Сейчас она скажет, что не маленькая, что тоже Даллос, или спросит, почему Корбину, которого совсем недавно тоже называли ребенком, можно присутствовать, а ей — нет.

Я посмотрел на нее.

— Потом я расскажу тебе, что там было, Элина. Не сейчас.

Она перевела взгляд на меня.

Внутри у нее явно шла борьба между обидой и желанием довериться «новому» брату. Наконец девочка спросила:

— Обещаешь?

— Да.

— Не забудешь?

— Не забуду.

Элина посмотрела на взрослых с плохо скрытым недовольством, развернулась и вышла. Дверь за ней закрылась не хлопком, а аккуратно, но ручка звякнула сильнее, чем нужно.

Хорн дождался, пока шаги удалятся, затем обратился к матери:

— Если останетесь, леди Мира, вы будете смотреть не запись, а на лицо сына. И поверьте, через три минуты попросите остановить, даже если ему будет полезно досмотреть ключевой момент. Простите, но вам тоже лучше уйти.

Мира посмотрела на Хорна с нескрываемым недовольством. Она недовольно сжала губы, и собиралась сказать что-то не слишком приятное, но в дверях появился отец. Эдвин остановился рядом с женой и положил руку ей на локоть.

— Мира.

Мать повернула голову к нему, затем снова посмотрела на меня.

— Корбин, детка… если станет плохо, ты остановишься, милый? Пообещай маме, что остановишься.

— Да, остановлюсь.

— И скажешь Варрену правду, если закружится голова или начнет болеть грудь?

Господи, как же приятна и одновременно раздражающа ее опека.

— Скажу.

Отец тоже не пожелал