Лекарь Фамильяров. Том 10 - Александр Лиманский

и никто не стал делать вид, что это из соображений безопасности. Пухлежуй утащил миску обратно в стационар, философски, ужин не состоялся, но состоится завтрак. Феликс остался на посту, и пост в эту ночь, я знал, будет нестись образцово, коменданту думалось лучше всего на боевом дежурстве.

Мы с Олесей шли домой пешком, через остывающий город.

Ночная улица была тихая, из тех летних петербургских, где слышно собственные шаги и чужой телевизор с третьего этажа. Над каналом стояла темнота, молодая, ещё неуверенная, город только заново учился ей после белых ночей. Олеся держала меня под руку и молчала два квартала, а на третьем спросила:

— Расскажи мне всё. С самого начала. Я же половину собираю по кусочкам, вчера «плохо», сегодня труба, ящерица, три недели… Я хочу картину. Целиком.

И я рассказал.

Про вечер открытия, про кабинет с окном на нашу приёмную. И так далее. Всё без утайки.

Олеся слушала, не перебивая, только рука её на моём локте сжималась на некоторых словах. А когда я закончил, она остановилась посреди тротуара, и её передёрнуло, всю, от плеч, крупно, как от глотка испорченного.

— Гадость какая, — сказала она. — Миш, ты понимаешь… вот прямо сейчас, пока мы идём, где-нибудь в Самаре или где у них там… какая-нибудь женщина ведёт своего кота в эту красивую капсулу. За свои деньги. И радуется, что достала запись. И хлопать будет, как та, в жемчугах. Она же думает, что дарит ему лучшее. А она ему покупает…

Она не договорила. Слово она искала, наверное, помягче, и не нашла. Жёсткое произносить не стала.

— Инвалидность, — договорил я за неё. — В лучшем случае.

— А той, в жемчугах… коту этому рыжему… им кто-нибудь скажет?

— Когда придёт к нам, скажем. Раньше она не поверит, от конкурента такое не слушают. Ксюша вчера тот же вопрос задавала, слово в слово.

— Потому что нормальный вопрос, — сказала Олеся.

Мы пошли дальше. Квартал она молчала, потом сказала, тихо, не глядя на меня:

— Миш. Скажи, что у тебя получится их остановить.

Соврать было легко. Соврать было бы даже правильно, по всем учебникам психологии, ночь, усталая женщина, завтра всем рано вставать. Я много лет говорил родственникам пациентов взвешенные, обтекаемые фразы и умел это делать виртуозно.

За прошлую жизнь я просил о помощи дважды. Оба раза для пациентов, оба раза наверх, через головы, и оба раза это стоило мне дороже иной операции. Умение просить в мою комплектацию не входило, и обе мои жизни это только подтверждали.

Ей я врать не стал.

— Сам я эту махину не остановлю, — сказал я. — Одну клинику остановил бы. Пятнадцать за три недели, нет. Поэтому завтра я иду просить помощи.

Олеся посмотрела на меня внимательно, будто сверяла с оригиналом.

Она знала меня достаточно, чтобы понимать, сколько стоит эта фраза человеку, который всю жизнь, обе жизни, привык решать всё сам, своими руками, и просить не умел. Она не стала утешать, подбадривать и говорить, что всё получится.

Она просто сжала мою руку, крепко, обеими своими, и мы дошли до дома молча. Это молчание было лучшим, что случилось со мной за последние два дня.

Уже у подъезда, доставая ключи, она сказала:

— Белую рубашку надень. К таким людям в белом ходят, я в кафе насмотрелась.

Штаб у меня теперь, судя по всему, работал круглосуточно и везде.

Утром город я пересекал на такси, по пустым ещё набережным, и всю дорогу редактировал доклад. Вычёркивал. Эпитеты, оценки, историю вопроса, всё, что человек уровня Гольдмана снимет с меня сам, одним взглядом. К воротам я подъезжал с готовым текстом.

Ворота питомника открылись передо мной без семи восемь.

Охрана была предупреждена, мою фамилию сверили с планшетом, и дальше меня повёл управляющий, встретивший у шлагбаума с той особой ночной корректностью, за которой читался приказ быть любезным и вопросов не задавать.

Питомник просыпался, по дорожкам катились поливальные тележки, у длинных кормушек левого корпуса гомонил молодняк, деля завтрак по праву сильного и наглого, и над всем этим стоял особенный утренний запах больших звериных хозяйств, сено, вода на камне и тёплые перья. Хозяйство было поставлено на широкую ногу, я отмечал это второй раз.

Дорога к административному корпусу шла через крытый вольер, и я знал, кого в нём встречу.

Бастион почуял меня с дальнего конца вольера. По вольеру прокатился шорох, потом мягкий, тяжёлый перестук, и к решётке из утреннего полумрака вышел грифон размером с микроавтобус.

Здоровый, лоснящийся, в новом пере, от того задыхающегося зверя, что бился здесь в конвульсиях с куском кевлара в глотке, осталась только память.

Он подался к решётке всей массой, пригнул голову к моему уровню и издал клёкот. Негромкий, приветственный, таким клёкотом здороваются со своими.

«…живой… тот самый… руки помню…»

— И я тебя помню, — сказал я, не останавливаясь, и на ходу приложил ладонь к подставленному клюву. Клюв был тёплый, как нагретый солнцем камень.

Молодой смотритель с тачкой корма застыл посреди прохода и смотрел на эту сцену круглыми глазами. Чемпион питомника, зверь, к которому персонал заходил по двое и по регламенту, тянулся через решётку за прикосновением, как дворовый кот.

— Вы ему кто? — не выдержал смотритель мне в спину.

— Лечащий врач, — сказал я, не оборачиваясь.

Секунду грифон дышал мне в ладонь, шумно, горячо, зверь весом в лёгкий грузовик умел быть осторожным, как ювелир. Больше нам ничего друг другу говорить было не нужно. Он помнил, откуда у меня право входить в эти ворота без очереди. Я шёл предъявлять это право по назначению.

Кабинет Гольдмана я видел второй раз, и второй раз отмечал одно и то же. Нет ни одной фотографий с нужными людьми, только звери, приглушённый свет, стол и окно во всю ширину, за которым на утренней арене гоняли молодняк. Всё сделано под уютный охотничий дом. Человек, которому нечего доказывать, вешает на стены только то, на что ему хочется смотреть.

Гольдман ждал меня в кабинете.

Он сидел за столом свежий, собранный, в костюме без единой складки, застёгнутый на все пуговицы, и если бы я не знал про ночной рейс, я бы решил, что он высыпался в этом кресле лет десять подряд. Перелёт выдавала одна деталь, двойной эспрессо на столе, вторая чашка за утро, судя по первой, отставленной к краю.

— Михаил Алексеевич, — он указал на кресло напротив.