Лекарь Фамильяров. Том 10 - Александр Лиманский

У ворот я обернулся. Грифон смотрел вслед. Я поднял ладонь, и он коротко, с достоинством, щёлкнул клювом.

В такси, по дороге обратно, я крутил в голове условие Гольдмана. Не вмешиваться. На слух оно весило грамм, на практике я знал ему настоящую цену, характер мой был к такому условию приспособлен примерно как скальпель к завинчиванию шурупов. Ладно. Постараемся. В конце концов, у меня клиника, пациенты и три недели, которые надо просто прожить, работая.

Забегая вперёд, скажу честно, продержался я до обеда.

В клинику я вернулся к десяти, и штаб собрался сам, без объявления.

День выдался редкий, в графике зияло чистое утро, Любовь Степановна отдыхала у внуков, у Смолиной по графику стоял выходной, и приёмная была в полном нашем распоряжении. Денисов, Ксюша и Саня выстроились у стойки с одинаковым выражением, докладывай, шеф, мы тут с восьми умираем.

Я всё рассказал. Отказ, пауза, вторая половина фразы. Долг остаётся при нас. Гольдман входит в войну сам, за свой счёт, по личным мотивам, и мотивы эти прозвучали в кабинете дословно, эти двое должны сидеть в тюрьме.

— Подождите, — Ксюша нахмурилась, дослушав. — Он вам сначала отказал… чтобы посмотреть на лицо? Он вас проверял⁈

— Люди его величины проверяют всех и всегда, — сказал я. — Это не подлость, просто гигиена. Я в его мире тоже не с улицы, я в его мире человек, который однажды блефовал на аукционе, он помнит.

Первой реакцией был общий выдох, физический, на три голоса.

А через несколько секунд подтянулись сомнения.

— А если он не выполнит? — Ксюша сцепила пальцы. — Ну вот пообещал, а потом… у него же своих дел миллион. Забудет про нас, и всё.

— А если он с ними в одной упряжке? — Саня рубанул воздух. — Они же все там, наверху, одним миром мазаны! Сегодня договорились, завтра слились, а мы тут сиди верь!

С жёрдочки веско, с оттяжкой, хлопнули крылья.

— Буржуям верить нельзя! — Феликс выдал это в пространство, поверх голов, тоном лектора общества «Знание». — Классовое чутьё не обманешь! Сегодня он вам улыбается, а завтра продаст ради монополии!

Денисов выслушал всех и вступил последним, с цифрами наперевес.

— Позволю себе вступиться за буржуя, — сказал он. — Я в их мире проработал восемь лет. Там не держат слово из благородства, тут товарищ Феликс прав. Там держат слово, потому что слово, это актив. Гольдман строил репутацию человека, у которого договорённость дороже контракта. Обнулить её ради двух мажоров с капсулами? Это как продать печень, чтобы купить перчатки.

— А мы ему теперь что должны? — тихо спросила Ксюша. — Ну вот он вступится… а потом придёт и скажет, с вас причитается?

— Ничего не должны, — сказал я. — Он отказался списывать долг. Услуга осталась при нас, нетронутой. Он воюет за своё, по своим мотивам. В этом вся красота конструкции, и, подозреваю, он выстроил её сознательно.

Я дал им выговориться. Потом поднял руку, и стало тихо.

— Раскладываю честно, — сказал я. — Без утешений. У нас нет выбора. Сами мы не можем ничего, я вчера перебрал весь арсенал до последнего патрона. Хотите силовой вариант? Он один. Пойти и поджечь их «Эволюционариум», сегодня ночью, керосином по периметру.

Ксюша ахнула. Саня, наоборот, подобрался, и мне очень не понравилось, как он это сделал.

— Но это жилой дом, — продолжил я. — Над их золотым залом четыре этажа квартир. Наверху люди, старики, дети, чьи-то звери. И даже если забыть про людей, а про них забывать нельзя, это только один филиал из пятнадцати. В остальных четырнадцати конвейер продолжится, и никакой керосин туда не дотянется. Наш единственный рычаг на всю их сеть, на все пятнадцать точек разом, это Гольдман. Другого нет и не будет. Значит, работаем и ждём.

— Ждать, — повторил Саня с тоской.

— Ждать, — подтвердил я. — И работать. Кирилл, лицензионный пакет. Садись за стойку, вся папка твоя, пройди каждый лист, чтобы к сдаче крыла у нас не торчало ни одной запятой. Ксюша, запись. Саня, ты со мной на приёме. У нас, между прочим, клиника, а в клинику ходят пациенты.

— Резолюция, — подал голос Феликс, дождавшись конца прений. — Временный союз с олигархией ратифицировать. Контроль за олигархией возложить на меня. Возражений нет. Принято единогласно.

Кто и когда успел проголосовать, осталось загадкой, но с процедурой у коменданта всегда было строго.

Команда разошлась по местам нехотя. Денисов утвердился за стойкой с папкой толщиной в кирпич, разложил закладки и ушёл в бумаги с головой, у него это выходило хорошо. Из стационара доносилось ровное дыхание, Пуховик уже спал вполуха, одно ухо лежало, второе стояло, караул у фальшстены никто не отменял, и караул это знал даже во сне.

«…ждём… я умею ждать… этому учат снега…»

Хоть кто-то в этом доме умел.

Пациенты пошли с одиннадцати, и главный из них прибыл по воздуху.

В приёмную вошёл немолодой мужчина в панаме, и над его плечом, на туго натянутой бельевой верёвочке, плыла черепаха. Обыкновенная с виду сухопутная черепаха размером с суповую миску.

— Здравствуйте, — сказал мужчина, и в голосе его лежали все три дня прогулок по городу с летающей черепахой. — Мы к вам. Вот. Не опускается.

— Давно?

— С понедельника. Раньше как было, поест и полетает часок под потолком, у них, у левитаторов, это после еды положено, пищеварение у них так… а теперь всё. Вторые сутки под потолком. Спит там, ест там, я ей салат на швабре подаю. Соседи видели, как я её на верёвочке выгуливал, теперь здороваться перестали.

В смотровой я отпустил верёвочку, и пациентка немедленно всплыла под самый потолок, где и зависла над шкафом с выражением полного довольства жизнью.

«…высоко живу… паркет далеко… я всегда мечтала…»

— Она хоть слушается? Голос знает?

— Знает, — вздохнул хозяин. — Игнорирует. Вчера участковый остановил, спрашивает, что за дрон у вас без огней. Я говорю, черепаха. Он говорит, дыхните.

Осмотр пришлось проводить в два этапа. На первом этапе Ксюша, вооружившись сачком для эфирных мальков на длинной ручке, исполнила вокруг шкафа номер, достойный циркового училища. Она заходила слева, черепаха дрейфовала вправо.

На третьей минуте Ксюша применила военную хитрость, замерла и сделала скучающее лицо, и черепаха, потеряв интерес к манёврам, подставилась под сачок, но в последний